WWW.SATTOR.COM

 

 

ДЖАЛОЛИДДИН РУМИ

(1207 - 1273)

 

 

 

 

 

РУМИ ДЖАЛОЛИДДИН (Мавлоно Джалолиддин Мохаммад Балхи Руми - 1207-73), персоязычный поэт-суфий. Лирический диван и суфийско-философские трактаты, поэма “Маснави и манави” содержит толкования основных положений суфизма.

 

(перевод В. Державина)

Из "Маснави"

ПЕСНЯ ФЛЕЙТЫ

О БЕДУИНЕ, У КОТОРОГО СОБАКА

ПОДОХЛА ОТ ГОЛОДА

О ВИНОГРАДЕ

О ТОМ, КАК СТАРИК ЖАЛОВАЛСЯ

ВРАЧУ НА СВОИ БОЛЕЗНИ

НАСТАВЛЕНИЕ ПОЙМАННОЙ

ПТИЦЫ

СПОР МУСУЛЬМАНИНА С

ОГНЕПОКЛОННИКОМ

СПОР ГРАММАТИКА С КОРМЧИМ

ПОСЕЩЕНИЕ ГЛУХИМ БОЛЬНОГО

СОСЕДА

КРИКИ СТОРОЖА

ОБ УКРАДЕННОМ БАРАНЕ

ЗОЛОТЫХ ДЕЛ МАСТЕР И ЕГО

ВЕСЫ

О НАБОЖНОМ ВОРЕ И САДОВНИКЕ

О ФАКИХЕ В БОЛЬШОЙ ЧАЛМЕ

И О ВОРЕ

О ТОМ, КАК ШУТ ЖЕНИЛСЯ НА

РАСПУТНИЦЕ

О ТОМ, КАК ШАХ ТЕРМЕЗА

ПОЛУЧИЛ “МАТ” ОТ ШУТА

О ДВУХ МЕШКАХ

О КАЗВИНЦЕ И ЦИРЮЛЬНИКЕ

СПОР О СЛОНЕ

 

ПЕСНЯ ФЛЕЙТЫ

Прислушайся к голосу флейты – о чем она плачет, скорбит.
О горестях вечной разлуки, о горечи прошлых обид:
“Когда с камышового поля был срезан мой ствол пастухом,
Все стоны и слезы влюбленных слились и откликнулись в нем.
К устам, искривленным страданьем, хочу я всегда припадать,
Чтоб вечную жажду свиданья всем скорбным сердцам передать.
В чужбине холодной и дальней, садясь у чужого огня,
Тоскует изгнанник печальный и ждет возвращения дня.
Звучит мой напев заунывный в собранье случайных гостей,
Равно для беспечно-счастливых, равно и для грустных людей.
Но кто бы – веселый иль грустный – напевам моим ни внимал,
В мою сокровенную тайну доселе душой не вникал.
Хоть тайна моя с моей песней, как тело с душою, слиты –
Но не перейдет равнодушный ее заповедной черты.
Пусть тело с душой нераздельно и жизнь их в союзе, но ты
Души своей видеть не хочешь, живущий в оковах тщеты...”
* * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * *
Стон флейты – могучее пламя, не веянье легкой весны,
И в ком не бушует то пламя – тому ее песни темны.
Любовное пламя пылает в певучей ее глубине,
Тот пыл, что кипит и играет в заветном, пунцовом вине.
Со всяким утратившим друга лады этой флейты дружны,
И яд в ней, и противоядье волшебно соединены.
В ней песнь о стезе испытаний, о смерти от друга вдали,
В ней повесть великих страданий Меджнуна и бедной Лейли.
Приди, долгожданная, здравствуй – о, сладость безумья любви!
Верши свою волю и властвуй, в груди моей вечно живи!
И если с устами любимой уста я, как флейта, солью,
Я вылью в бесчисленных песнях всю жизнь и всю душу свою.

 

О БЕДУИНЕ, У КОТОРОГО СОБАКА ПОДОХЛА ОТ ГОЛОДА

У бедуина пес околевал,
Над ним хозяин слезы проливал.
Спросил его прохожий: “Ты о чем,
О муж могучий, слезы льешь ключом?”
Ответил: “При смерти мой верный пес.
Так жаль его... Не удержать мне слез.
Он на охоте дичь мне выгонял,
Не спал ночами, стадо охранял”.
Спросил прохожий: “Что у пса болит?
Не ранен он? Хребет не перебит?”
А тот: “О нет! Он только изнурен.
От голода околевает он!”
“Будь терпелив, – сказал прохожий тот, –
Бог за терпенье благом воздает”.
Потом спросил: “А что в большом мошке,
Который крепко держишь ты в руке?”
“В мешке? Хлеб, мясо... много там всего
Для пропитанья тела моего”.

 

 

“О человек, – спросил прохожий, – что ж
Собаке ты ни корки не даешь?”
Ответил: “Не могу ни крошки дать, –
В пути без денег хлеба не достать;
Хоть не могу над псом я слез не лить...
А слезы – что ж... за слезы не платить...”
И тут прохожий в гневе закричал:
“Да будь ты проклят, чтобы ты пропал!
Набитый ветром ты пустой бурдюк!
Ведь этот пес тебе был верный друг!
А ты в сто раз презреннее, чем пес.
Тебе кусок еды дороже слез!
Но слезы – кровь, пролитая бедой,
Кровь, от страданья ставшая водой.
Пыль под ногой – цена твоим слезам,
И не дороже стоишь весь ты сам!”

 

О ВИНОГРАДЕ

Вот как непонимание порой
Способно дружбу подменить враждой,
Как может злобу породить в сердцах
Одно и то ж на разных языках.
Шли вместе тюрок, перс, араб и грек.
И вот какой-то добрый человек
Приятелям монету подарил
И тем раздор меж ними заварил
Вот перс тогда другим сказал: “Пойдем
На рынок и ангур* приобретем!”
“Врешь, плут, – в сердцах прервал его араб, –
Я не хочу ангур! Хочу эйнаб!”
А тюрок перебил их: “Что за шум,
Друзья мои? Не лучше ли узум!”
“Что вы за люди! – грек воскликнул им –
Стафиль давайте купим и съедим!”

 

 

И так они в решении сошлись,
Но, не поняв друг друга, подрались.
Не знали, называя виноград,
Что об одном и том же говорят.
Невежество в них злобу разожгло,
Ущерб зубам и ребрам нанесло.
О, если б стоязычный с ними был,
Он их одним бы словом помирил.
“На ваши деньги, – он сказал бы им, –
Куплю, что нужно всем вам четвертым.
Монету вашу я учетверю
И снова мир меж вами водворю!
Учетверю, хоть и не разделю,
Желаемое полностью куплю!
Слова несведущих несут войну,
Мои ж – единство, мир и тишину.

 

* - Ангур (тадж.), эйнаб (араб.), узум (тюрк.), стафиль (греч.) - виноград

 

О ТОМ, КАК СТАРИК ЖАЛОВАЛСЯ ВРАЧУ НА СВОИ БОЛЕЗНИ

Старик сказал врачу: “Я заболел!
Слезотеченье... Насморк одолел”.
“От старости твои насморк”, – врач сказал.
Старик ему: “Я плохо видеть стал”.
“От старости, почтенный человек,
И слабость глаз, и покрасненье век”.
Старик: “Болит и ноет вся спина!”
А врач: “И в этом старости вина”.
Старик: “Мне в пользу не идет еда”.
А врач: “От старости твоя беда”.
Старик: “Я кашляю, дышу с трудом”.

 

 

А врач: “Повинна старость в том и в том.
Ведь если старость в гости к нам придет,
В подарок сто болезней принесет”.
“Ах ты, дурак! – сказал старик врачу. –
Я у тебя лечиться не хочу!
Чему тебя учили, о глупец?
Лекарствами сумел бы врач-мудрец
Помочь в недомогании любом,
А ты – осел, оставшийся ослом!..”
А врач: “И раздражительность твоя –
От старости, тебе ручаюсь я!”

НАСТАВЛЕНИЕ ПОЙМАННОЙ ПТИЦЫ

Какой-то человек дрозда поймал.
“О муж почтенный, – дрозд ему сказал,
Владелец ты отар и косяков.
Ты много съел баранов и быков,
Но пищей столь обильною мясной
Не пресыщен – насытишься ли мной?
Ты отпусти меня летать, а там
Тебе я три совета мудрых дам.
Один в твоей руке прощебечу,
Другой, когда на крышу я взлечу;
А третий – с ветки дерева того,
Что служит сенью крова твоего.
Моим советам вняв, – пока ты жив, –
Во всем удачлив будешь и счастлив.
Вот первый мой совет в твоих руках:
Бессмыслице не верь ни в чьих устах”.
Свободу птице человек вернул,
И дрозд на кровлю весело вспорхнул.
Пропел: “О невозвратном не жалей!
Когда пора прошла – не плачь о ней
И за потери не кляни судьбу!
Бесценный, редкий перл в моем зобу.

 

 

Дирхемов верных десять весит он.
Им был навеки б ты обогащен!
Такого перла больше не сыскать,
Да не тебе богатством обладать!”
Как женщина в мучениях родов,
Стонал, кричал несчастный птицелов.
А дрозд: “Ведь я давал тебе совет –
Не плачь о том, чему возврата нет!
Глухой ты, что ли, раз не внял тому
Разумному совету моему?
Совет мой первый вспомни ты теперь:
Ни в чьих устах бессмыслице не верь.
Как десять я дирхемов мог бы несть,
Когда дирхема три я вешу весь”.
А человек, с трудом в себя пришед,
Просил: “Ну, дай мне третий твой совет”.
А дрозд: “Ты следовал советам двум,
Пусть третий озарит теперь твой ум:
Когда болвана учат мудрецы,
Они посев бросают в солонцы,
И как ни штопай – шире, чем вчера,
Назавтра будет глупости дыра!”

 

СПОР МУСУЛЬМАНИНА С
ОГНЕПОКЛОННИКОМ

Огнепоклоннику сказал имам:*
“Почтенный, вам пора принять ислам!”
А тот: “Приму, когда захочет бог,
Чтоб истину уразуметь я мог”.
“Святой аллах, – имам прервал его, –
Желает избавленья твоего;
Но завладел душой твоей шайтан:
Ты духом тьмы и злобы обуян”.
А тот ему: “По слабости моей,
Я следую за теми, кто сильней.
С сильнейшим я сражаться не берусь,
Без спора победителю сдаюсь
Когда б аллах спасти меня хотел,
Что ж он душой моей не завладел?”

 

 

СПОР ГРАММАТИКА С КОРМЧИМ

Однажды на корабль грамматик сел ученый,
И кормчего спросил сей муж самовлюбленный:
“Читал ты синтаксис!” “Нет”, – кормчий отвечал.
“Полжизни жил ты зря!” – ученый муж сказал.
Обижен тяжело был кормчий тот достойный,
Но только промолчал и вид хранил спокойный.
Тут ветер налетел, как горы, волны взрыл,
И кормчий бледного грамматика спросил:
“Учился плавать ты?” Тот в трепете великом
Сказал: “Нет, о мудрец совета, добрый ликом!”
“Увы, ученый муж! – промолвил мореход, –
Ты зря потратил жизнь: корабль ко дну идет!

 

* - Имам - глава мусульманской общины

ПОСЕЩЕНИЕ ГЛУХИМ БОЛЬНОГО СОСЕДА

“Зазнался ты!—глухому говорят. –
Сосед твой болен много дней подряд!”
Глухой подумал: “Глух я! Как пойму
Болящего? Что я скажу ему?
Нет выхода... Не знаю, как и быть,
Но я его обязан навестить,
Пусть я глухой, но сведущ и неглуп:
Его пойму я по движенью губ.
“Как здравие?” – спрошу его сперва.
“Мне лучше!” – воспоследуют слова.
“И слава богу! – я скажу в ответ. –
Что ел ты?” Молвит: “Кашу иль шербет”.
Скажу: “Ешь пищу эту! Польза в ней!
А кто к тебе приходит из врачей?”
Тут он врача мне имя назовет.
Скажу: “Благословляй его приход!
Как за тебя я радуюсь, мой друг!
Сей лекарь уврачует твой недуг”.
Так подготовив дома разговор,
Глухой пришел к болящему во двор.
С улыбкой он шагнул к нему в жилье,
Спросил: “Ну, друг, как здравие твое?”

 

 

“Я умираю...” – простонал больной.
“И слава богу!” – отвечал глухой.
Похолодел больной от этих слов,
Сказал: “Он – худший из моих врагов!”
Глухой движенье губ его следил,
По-своему все понял и спросил:
“Что кушал ты?” Больной ответил: “Яд!”
“Полезно это! Ешь побольше, брат!
Ну, расскажи мне о твоих врачах”.
“Уйди, мучитель, – Азраил в дверях!”*
Глухой воскликнул: “Радуйся, мой друг!
Сей лекарь уврачует твой недуг!”
Ушел глухой и весело сказал:
“Его я добрым словом поддержал.
От умиленья плакал человек:
Он будет благодарен мне весь век”.
Больной сказал: “Он мой смертельный враг,
В его душе бездонный адский мрак!”
Вот как обрел душевный мир глухой,
Уверенный, что долг исполнил свой.

 

* - Азраил - ангел смерти

 

 

 

КРИКИ СТОРОЖА

При караване караульщик был,
Товар людей торговых сторожил.
Вот он уснул. Разбойники пришли,
Все взяли и верблюдов увели.
Проснулись люди; смотрят – где добро:
Верблюды, лошади и серебро?
И прибежали к сторожу, крича,
И бить взялись беднягу сгоряча.
И молвили потом: “Ответ нам дай,
Где наше достоянье, негодяй!”
Сказал: “Явилось множество воров.
Забрали сразу все, не тратя слов...”
“А ты где был, никчемный человек?
Ты почему злодейство не пресек?”
Сказал: “Их было много, я один...
Любой из них был грозный исполин!”
А те ему: “Так что ты не кричал:
“Вставайте! Грабят!” Почему молчал?”
“Хотел кричать, а воры мне: молчи!
Ножи мне показали и мечи.
Я смолк от страха. Но сейчас опять
Способен я стонать, вопить, кричать.
Я онемел в ту пору, а сейчас
Я целый день могу кричать для вас”.

 

 

ОБ УКРАДЕННОМ БАРАНЕ

Барана горожанин за собой
Тащил с базара, – видно, на убой.
И вдруг в толпе остался налегке
С веревкой перерезанной в руке.
Барана нет. Добычею воров
Овчина стала, и курдюк, и плов.
Тот человек, в пропаже убедясь,
Забегал, бестолково суетясь.
А вор возле колодца в стороне,
Вопил и причитал: “О, горе мне!”
“О чем ты?” – обворованный спросил.
“Я кошелек в колодец уронил.
Все, что имел я, – сто динаров там!
Достанешь – я в награду двадцать дам”.
А тот: “Да это целая казна!
Ведь десяти баранов в ней цена.
Я одного барана потерял,
Но бог взамен верблюда мне послал!”
В колодец он с молитвою полез,
А вор с его одеждою исчез.
О друг, по неизвестному пути
Ты должен осмотрительно идти.
Но жадность заведет в колодец бед
Того, в ком осмотрительности нет.

ЗОЛОТЫХ ДЕЛ МАСТЕР И ЕГО ВЕСЫ

Раз, к золотому мастеру пришед,
Сказал старик: “Весы мне дай, сосед”.
Ответил мастер: “Сита нет у нас”.
А тот: “Не сито! Дай весы на час”.
А мастер: “Нет метелки, дорогой”.
Старик: “Ты – что? Смеешься надо мной?
Прошу я: “Дай весы!” – а ты в ответ –
То сита нет, а то метелки нет”.
А мастер: “Я не глух. Оставь свой крик!
Я слышал все, но дряхлый ты старик.
И знаю я, трясущейся рукой
Рассыплешь ты песок свой золотой
И за метелкою ко мне придешь
И золото с землею подметешь,
Придешь опять и скажешь: “Удружи
И ситечко на час мне одолжи”.
Начало зная, вижу я конец.
Иди к соседям с просьбою, отец!
Богатые соседи ссудят вам
Весы, метелку, сито... Вассалам!”*

 

 

О НАБОЖНОМ ВОРЕ И САДОВНИКЕ

Бродяга некий, забредя в сады,
На дерево залез и рвал плоды.
Тут садовод с дубинкой прибежал,
Крича: “Слезай! Ты как сюда попал?
Ты кто?” А вор: “Я раб – творца миров –
Пришел вкусить плоды его даров.
Ты не меня, ты бога своего
Бранишь за щедрой скатертью его”.
Садовник, живо кликнув батраков,
Сказал: “Видали божьих мы рабов!”
Веревкой вора он велел скрутить
Да как взялся его дубинкой бить.
А вор: “Побойся бога, наконец!
Ведь ты убьешь невинного, подлец!”
А садовод несчастного лупил
И так при этом вору говорил:
“Дубинкой божьей божьего раба
Бьет божий раб! Такая нам судьба.
Ты – божий, божья у тебя спина,
Дубинка тоже божья мне дана!”

 

* - Вассалам - выражение, произносимое в конце речи, обозначающее конец разговора

 

О ФАКИХЕ В БОЛЬШОЙ ЧАЛМЕ
И О ВОРЕ

Факих какой-то (бог судья ему)
Лохмотьями набил свою чалму,
Дабы в большой чалме, во всей красе,
Явиться на собранье в медресе*.
С полпуда рвани он в чалму набил,
Куском красивой ткани обкрутил.
Чалма снаружи – всем чалмам пример.
Внутри она – как лживый лицемер.
Клочки халатов, рваных одеял
Красивый внешний вид ее скрывал.
Вот вышел из дому факих святой,
Украшенный огромною чалмой.
Несчастье ждет, когда его не ждем, –
Базарный вор таился за углом.
Сорвав чалму с факиха, наутек
Грабитель тот со всех пустился ног.
Факих ему кричит: “Эй, ты! Сперва
Встряхни чалму, пустая голова!
Уж если ты как птица полетел,
Взгляни сначала, чем ты завладел.
А на потерю я не посмотрю,
Я, так и быть, чалму тебе дарю!”
Встряхнул чалму грабитель. И тряпье
И рвань взлетели тучей из нее.
Сто тысяч клочьев из чалмищи той
Рассыпалось по улице пустой.
В руке у вора лишь кусок один
Остался, не длиннее, чем в аршин.
И бросил тряпку и заплакал вор:
“Обманщик ты! Обманщику позор!
На хлеб я нынче заработать мог,
Когда б меня обман твой не увлек!”

 

 

О ТОМ, КАК ШУТ ЖЕНИЛСЯ НА РАСПУТНИЦЕ

Сказал сеид* шуту: “Ну что ж ты, брат!
Зачем ты на распутнице женат?
Да я тебя – когда б ты не спешил –
На деве целомудренной женил!”
Ответил шут: “Я на глазах у вас
На девушках женился девять раз –
Все стали потаскухами они.
Как почернел я с горя – сам взгляни!
Я шлюху ввел женой в свое жилье –
Не выйдет ли жены хоть из нее...
Путь разума увлек меня в беду,
Теперь путем безумия пойду”.12

О ТОМ, КАК ШАХ ТЕРМЕЗА ПОЛУЧИЛ
“МАТ” ОТ ШУТА

Шах в шахматы с шутом своим играл,
“Мат” получил и гневом запылал.
Взяв горсть фигур, шута он по лбу хвать.
“Вот “шах” тебе! Вот – “мат”! Учись играть!
Ферзем куда не надо – не ходи”.
А шут: “Сдаюсь, владыка, пощади!”
Шах молвил: “Снова партию начнем”.
А шут дрожал, как голый под дождем.
Сыграли быстро. Шаху снова “мат”.
Шут подхватил заплатанный халат;
Под шесть тяжелых, толстых одеял
Забился, притаился и молчал.
“Эй, где ты там?” – шах закричал в сердцах.
А шут ему: “О справедливый шах,
Чтоб перед шахом правду говорить,
Надежно надо голову прикрыть.
“Мат” получил ты от меня опять.
Теперь твой ход – и мне несдобровать”.

 

* - Факих - мусульманский правовед
* - Медресе - мусульманское учебное заведение
* - Сейид - потомок пророка Мухаммада

О ДВУХ МЕШКАХ

В пыли верблюд араба-степняка
Нес на себе огромных два мешка.
Хозяин дюжий сам поверх всего
Уселся на верблюда своего.
Спросил араба некий пешеход,
Откуда он, куда и что везет.
Ответил: “У меня в мешке одном –
Пшеница и степной песок – в другом”
“Спаси аллах, зачем тебе песок?”
“Для равновесия”, – сказал ездок.
А пешеход: “Избавься от песка,
Рассыпь свою пшеницу в два мешка,
Когда верблюду ношу облегчишь –
Ты и дорогу вдвое сократишь”.
Араб сказал: “Ты – истинный мудрец!
А я-то – недогадливый глупец...
Что ж ты – умом великим одарен –
Плетешься гол, и пеш, и изнурен?
Но мой верблюд еще не стар и дюж,
Я подвезу тебя, достойный муж!
Беседой сократим мы дальний путь.
Поведай о себе мне что-нибудь.
По твоему великому уму –
Ты царь иль друг халифу самому?”
А тот: “Не ходят в рубищах цари.
Ты на мои лохмотья посмотри”.
Араб: “А сколько у тебя голов
Коней, овец, верблюдов и коров?”
Нет ничего”. – “Меня не проведешь.

 

 

Ты, вижу я, заморский торг ведешь.
О друг, скажи мне, истину любя,
Где на базаре лавка у тебя?”
“Нет лавки у меня”, – ответил тот.
“Ну, значит, из богатых ты господ.
Ты даром сеешь мудрости зерно.
Тебе величье знания дано.
Я слышал: в злато превращает медь
Сумевший эликсиром овладеть”.
Ответил тот: “Клянусь аллахом – нет!
Я – странник, изнуренный в бездне бед.
Подобные мне странники бредут
Туда, где корку хлеба им дадут.
А мудрость награждается моя
Лишь горечью и мукой бытия”.
Араб ответил: “Прочь уйди скорей,
Прочь со злосчастной мудростью своей,
Чтоб тень тебя постигнувшего зла
Проказой на меня не перешла!
Ты на восход пойдешь, я – на закат,
Вперед пойдешь – я поверну назад.
Пшеница пусть лежит в мешке одном,
Песок останется в мешке другом.
Твои никчемны знанья, лжемудрец.
Пусть буду я, по-твоему глупец, –
Благословенна глупость, коль она
На благо от аллаха мне дана!”
Как от песка, от мудрости пустой
Избавься, чтоб разделаться с бедой.

 

О КАЗВИНЦЕ И ЦИРЮЛЬНИКЕ

Среди казвинцев жив и посейчас
Обычай – удивительный для нас –
Накалывать, с вредом для естества,
На теле образ тигра или льва.
Работают же краской и иглой,
Клиента подвергая боли злой.
Но боль ему приходится терпеть,
Чтоб это украшение иметь.
И вот один казвинский человек
С нуждою той к цирюльнику прибег.
Сказал: “На мне искусство обнаружь!
Приятность мне доставь, почтенный муж!”
“О богатырь! – цирюльник вопросил. –
Что хочешь ты, чтоб я изобразил?”
“Льва разъяренного! – ответил тот. –
Такого льва, чтоб ахнул весь народ.
В созвездье Льва – звезда судьбы моей!
А краску ставь погуще, потемней”.
“А на какое место, ваша честь,
Фигуру льва прикажете навесть?”
“Ставь на плечо, – казвинец отвечал, –
Чтоб храбрым и решительным я стал,
Чтоб под защитой льва моя спина
В бою и на пиру была сильна!”
Когда ж иглу в плечо ему вонзил
Цирюльник, “богатырь” от боли взвыл:
“О дорогой! Меня терзаешь ты!
Скажи, что там изображаешь ты?”
“Как что? – ему цирюльник отвечал. –
Льва! Ты ведь сам же льва мне заказал!”
“С какого ж места ты решил начать
Столь яростного льва изображать?”
“С хвоста”. – “Брось хвост! Не надобно хвоста!
Что хвост? Тщеславие и суета!

 

 

Проклятый хвост затмил мне солце дня,
Закупорил дыханье у меня!
О чародей искусства, светоч глаз,
Льва без хвоста рисуй на этот раз”.
И вновь цирюльник немощную плоть
Взялся без милосердия колоть.
Без жалости, без передышки он
Колол, усердьем к делу вдохновлен.
“Что делаешь ты?” – мученик вскричал.
“Главу и гриву”,—мастер отвечал.
“Не надо гривы мне, повремени!
С другого места рисовать начни!”
Колоть пошел цирюльник. Снова тот
Кричит: “Ай, что ты делаешь?” – “Живот”.
Взмолился вновь несчастный простота:
“О дорогой, не надо живота!
Столь яростному льву зачем живот?
Без живота он лучше проживет!”
И долго, долго – мрачен, молчалив –
Стоял цирюльник, палец прикусив.
И, на землю швырнув иглу, сказал:
“Такого льва господь не создавал!
Где, ваша милость, льва видали вы
Без живота, хвоста и головы?
Коль ты не терпишь боли, прочь ступай,
Иди домой, на льва не притязай!”
* * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * *
О друг, умей страдания сносить,
Чтоб сердце светом жизни просветить.
Тем, чья душа от плотских уз вольна,
Покорны звезды, солнце и луна.
Тому, кто похоть в сердце победил,
Покорны тучи и круги светил.
И зноем дня не будет опален
Тот, кто в терпенье гордом закален.

СПОР О СЛОНЕ

Из Индии недавно приведен,
В сарае темном был поставлен слон,
Но тот, кто деньги сторожу платил,
В загон к слону в потемках заходил.
А в темноте, не видя ничего,
Руками люди трогали его.
Слонов здесь не бывало до сих пор.
И вот пошел средь любопытных спор.
Один, коснувшись хобота рукой:
“Слон сходен с водосточною трубой!”
Другой, пощупав ухо, молвил: “Врешь,
На опахало этот зверь похож!”

 

 

Потрогал третий ногу у слона,
Сказал: “Он вроде толстого бревна”.
Четвертый, спину гладя: “Спор пустой –
Бревно, труба... он просто схож с тахтой”.
Все представляли это существо
По-разному, не видевши его.
Их мненья – несуразны, неверны –
Неведением были рождены.
А были б с ними свечи – при свечах
И разногласья не было б в речах.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Из "Дивана Шамса Тебризи"

(перевод И. Сельвинского)

* * *

О вы, рабы прелестных жен! Я уж давно влюблен!
В любовный сон я погружен. Я уж давно влюблен.
Еще курилось бытие, еще слагался мир,
А я, друзья, уж был влюблен! Я уж давно влюблен.
Семь тысяч лет из года в год лепили облик мой –
И вот я ими закален: я уж давно влюблен.
Едва спросил аллах людей: “Не я ли ваш господь”, –
Я вмиг постиг его закон! Я уж давно влюблен.
О ангелы, на раменах держащие миры,
Вздымайте ввысь познанья трон! Я уж давно влюблен.
Скажите Солнцу моему:* “Руми пришел в Тебриз!
Руми любовью опален!” Я уж давно влюблен.
Но кто же тот, кого зову “Тебризским солнцем” я?
Не светоч истины ли он? Я уж давно влюблен.
* - здесь имеется в виду духовный наставник Руми
Шамс Табрези

 

* * *

Я видел милую мою в тюрбане золотом,
Она кружилась, и неслась, и обегала дом...
Опьянена, охмелена, стихи поет она
И виночерпия зовет в своем напеве том.
А виночерпий тут как тут: в руках его кувшин,
И чашу наполняет он воинственным вином.
(Видал ли ты когда-нибудь, чтобы в простой воде,
Змеясь, плясали языки таинственным огнем?)
А луноликий чашу ту поставил на крыльцо,
Поклон отвесил и порог поцеловал потом.
И ненаглядная моя ту чашу подняла
И вот уже припала к ней неутолимым ртом.
Мгновенно искры понеслись из золотых волос...
Она увидела себя в грядущем и былом:
“Я – солнце истины миров! Я вся – сама любовь!
Я очаровываю дух блаженным полусном”.

 

(перевод Д. Самойлова)

* * *

Паломник трудный путь вершит, к Каабе устремлен,
Идет без устали, придет – и что же видит он?
Тут камениста и суха бесплодная земля,
И дом высокий из камней на ней сооружен.
Паломник шел в далекий путь, чтоб господа узреть,
Он ищет бога, но пред ним стоит как бы заслон.
Идет кругом, обходит дом – все попусту; но вдруг
Он слышит голос изнутри, звучащий, словно звон:
“Зачем не ищешь бога там, где он живет всегда?
Зачем каменья свято чтишь, им отдаешь поклон?
Обитель сердца – вот где цель, вот истины дворец,
Хвала вошедшему туда, где бог запечатлен”.
Хвала не спящим, словно Шамс, в обители своей
И отвергающим, как он, паломничества сон.

 

* * *

Вы, взыскующие бога средь небесной синевы,
Поиски оставьте эти, вы – есть он, а он – есть вы.
Вы – посланники господни, вы пророка вознесли,
Вы – закона дух и буква, веры твердь ислама львы.
Знаки бога, по которым вышивает вкривь и вкось
Богослов, не понимая суть божественной канвы.
Вы в источнике бессмертья, тленье не коснется вас,
Вы – циновка всеблагого, трон аллаха средь травы.
Для чего искать вам то, что не терялось никогда?
На себя взгляните – вот вы, от подошв до головы.
Если вы хотите бога увидать глаза в глаза –
С зеркала души смахните муть смиренья, пыль молвы.
И тогда, Руми подобно, истиною озарясь,
В зеркале себя узрите, ведь всевышний – это вы.

 

* * *

О правоверные, себя утратил я среди людей.
Я чужд Христу, исламу чужд, не варвар и не иудей.
Я четырех начал лишен, не подчинен движенью сфер,
Мне чужды Запад и Восток, моря и горы – я ничей.
Живу вне четырех стихий, не раб ни неба, ни земли.
Я и нынешнем, я в прошлом дне – теку, меняясь, как ручей.
Ни ад, ни рай, ни этот мир, ни мир нездешний – не мои,
И мы с Адамом не в родстве – я не знавал эдемских дней.
Нет имени моим чертам, вне места и пространства я,
Ведь я – душа любой души, нет у меня души своей.
Отринув двойственность, я вник в неразделимость двух миров,
Лишь на нее взираю я и говорю я лишь о ней.
Но скорбь, раскаянье и стыд терзали бы всю жизнь меня,
Когда б единый миг провел в разлуке с милою моей.
Ты до беспамятства, о Шамс, вином и страстью опьянен,
И в целом мире ничего нет опьянения нужней.

 

* * *

Всему, что зрим, прообраз есть, основа есть вне нас,
Она бессмертна – а умрет лишь то, что видит глаз.
Не жалуйся, что свет погас, не плачь, что звук затих:
Исчезли вовсе не они, а отраженье их.
А как же мы и наша суть? Едва лишь в мир придем,
По лестнице метаморфоз свершаем наш подъем.
Ты из эфира камнем стал, ты стал травой потом,
Потом животным – тайна тайн в чередованье том!
И вот теперь ты человек, ты знаньем наделен.
Твой облик глина приняла – о, как непрочен он!
Ты станешь ангелом, пройдя недолгий путь земной,
И ты сроднишься не с землей, а с горной вышиной.
О Шамс, в пучину погрузись, от высей откажись –
И в малой капле повтори морей бескрайних жизнь.

 

* * *

Ты к возлюбленной стремишься? Будь же сам с собой жесток:
Для свечи – души и тела не жалеет мотылек.
Был бы вечности причастен, богом был бы, если б ты
Отказался от богатства, стать рабом смиренным смог.
Только истиной любуйся, говори лишь о любви,
Хвастай четками безумья, взвейся, как хмельной клинок.
Что за польза в промедленье, если с миром ты одно!
Путь у нас с тобой совместный – так идем же в погребок!
Пей вино из кубка страсти к похищающей сердца,
Вера и безверье – басни, болтовня – какой в них прок!
Страсть – вино и виночерпий, в ней начала и концы,
Сказано о чистых сердцем: “Напоил их сам пророк”.
Знай, одна лишь ночь свиданья стоит жизни вечной всей;
Песня же Руми об этом – клад, закопанный в песок.

 

(перевод Е. Дунаевского)

* * *

Я – живописец. Образ твой творю я каждый миг!
Мне кажется, что я в него до глубины проник.
Я сотни обликов создал – и всем я душу дал,
Но всех бросаю я в огонь, лишь твой увижу лик.
О, кто же ты, краса моя: хмельное ли вино?
Самум ли, против снов моих идущий напрямик?
Душа тобой напоена, пропитана тобой,
Пронизана, растворена и стала, как двойник.
И капля каждая в крови, гудящей о тебе,
Ревнует к праху, что легко к стопам твоим приник.
Вот тело бренное мое: лишь глина да вода...
Но ты со мной – и я звеню, как сказочный родник!

 

 

Касыда

Открой свой лик: садов, полных роз, я жажду,
Уста открой: меда сладостных рос я жажду,
Откинув чадру облаков, солнце, лик свой яви,
Чтоб радость мне блеск лучезарный принес, я жажду.
Призывный звук твой слышу и вновь лететь,
Как сокол в руке царя – к свершению грез я жажду,
Сказала ты мне с досадой: “Прочь от меня!”
Но голос твой слышать и в звуке угроз я жажду,
Сурово ты молвишь: “Зачем не прогнали его?”
Из уст твоих слышать и этот вопрос я жажду,
Из сада друга, о ветер, повей на меня;
Вдохнуть аромат тех утренних рос я жажду.
Та влага, что небо дает, – мгновенный поток;
Безбрежного моря лазури и гроз я жажду.
Как Иакова вопль – “Увы мне!” – звучит мой крик:
Иосифа зреть, что – любимый – мне взрос, я жажду.
Мне без тебя этот шумный город – тюрьма;
Приютом избрать пустынный утес я жажду.
На площади с чашей, касаясь любимых кудрей,
Средь пляски вкусить сок сладостных лоз я жажду.
Мне скучно средь духом убогих людей:
Чтоб дружбу Али или Рустама рок мне принес, я жажду.
Лишь мелкая пыль – красота в руках у людей:
Такой, как руды в земле мощный нанос, я жажду.
Я нищий, но мелким камням самоцветным не рад:
Таких, как пронизанный светом утес, я жажду.
Мне горько, что в грустном унынии люди вокруг,
Веселья, что дарит напиток из лоз, я жажду.
На сердце скорбь, что в плену у египтян народ:*
Чтоб лик сын Имрана Муса меж нами вознес, я жажду
Иные скажут: “Искали мы – не нашли”.
Того лишь, чего не найти, как венца моих грез, я жажду.
Мне черни бессмысленной брань замкнула уста,
И вместо песен лишь горестных слез я жажду.
Светильник зажегши, ходил вокруг города шейх:
“Чтоб путь к человеку мне не зарос, я жажду”.
Но дух мой чрез жадность стремлении давно перешел:
Чтоб к печной основе чрез мир он пророс, я жажду.
От зренья он скрыт, но всякое зрение – он;
Чтоб дух меня в тайне творящей вознес, я жажду.
Вот исповедь веры, и сердце мое пьяно,
Стать веры напитком из жертвенных лоз я жажду.
Я – лютня любви, и ее напевом звуча,
Быть звуком, что в рай Османа унес*, я жажду.
Та лютня поет, что в страстном желании – все;
Владыки всех благ милосердия слез я жажду.
Певец искусный, вот песни твоей конец,
Вложить лить в нее страстный вопрос я жажду:
Шамс – слава Тебриза – зажжешь ли любви нам зарю?
Как слов Сулеймана удод*, аромата тех роз я жажду.
* - ...в плену у египтян народ...- речь идет об израильтянах
* - Осман (644-656) - арабский халиф
* - Сулейман - царь Соломон, согласно притче, понимавший
язык зверей и птиц