WWW.SATTOR.COM

ДЖАЛОЛИДДИН РУМИ

(1207 - 1273)

РУМИ ДЖАЛОЛИДДИН (Мавлоно Джалолиддин Мохаммад Балхи Руми - 1207-73), персоязычный поэт-суфий. Лирический диван и суфийско-философские трактаты, поэма “Маснави и манави” содержит толкования основных положений суфизма.

(перевод В. Державина)

Из "Маснави"

ПЕСНЯ ФЛЕЙТЫ

О БЕДУИНЕ, У КОТОРОГО СОБАКА

ПОДОХЛА ОТ ГОЛОДА

О ВИНОГРАДЕ

О ТОМ, КАК СТАРИК ЖАЛОВАЛСЯ

ВРАЧУ НА СВОИ БОЛЕЗНИ

НАСТАВЛЕНИЕ ПОЙМАННОЙ

ПТИЦЫ

СПОР МУСУЛЬМАНИНА С

ОГНЕПОКЛОННИКОМ

СПОР ГРАММАТИКА С КОРМЧИМ

ПОСЕЩЕНИЕ ГЛУХИМ БОЛЬНОГО

СОСЕДА

КРИКИ СТОРОЖА

ОБ УКРАДЕННОМ БАРАНЕ

ЗОЛОТЫХ ДЕЛ МАСТЕР И ЕГО

ВЕСЫ

О НАБОЖНОМ ВОРЕ И САДОВНИКЕ

О ФАКИХЕ В БОЛЬШОЙ ЧАЛМЕ

И О ВОРЕ

О ТОМ, КАК ШУТ ЖЕНИЛСЯ НА

РАСПУТНИЦЕ

О ТОМ, КАК ШАХ ТЕРМЕЗА

ПОЛУЧИЛ “МАТ” ОТ ШУТА

О ДВУХ МЕШКАХ

О КАЗВИНЦЕ И ЦИРЮЛЬНИКЕ

СПОР О СЛОНЕ

ПЕСНЯ ФЛЕЙТЫ

Прислушайся к голосу флейты – о чем она плачет, скорбит.
О горестях вечной разлуки, о горечи прошлых обид:
“Когда с камышового поля был срезан мой ствол пастухом,
Все стоны и слезы влюбленных слились и откликнулись в нем.
К устам, искривленным страданьем, хочу я всегда припадать,
Чтоб вечную жажду свиданья всем скорбным сердцам передать.
В чужбине холодной и дальней, садясь у чужого огня,
Тоскует изгнанник печальный и ждет возвращения дня.
Звучит мой напев заунывный в собранье случайных гостей,
Равно для беспечно-счастливых, равно и для грустных людей.
Но кто бы – веселый иль грустный – напевам моим ни внимал,
В мою сокровенную тайну доселе душой не вникал.
Хоть тайна моя с моей песней, как тело с душою, слиты –
Но не перейдет равнодушный ее заповедной черты.
Пусть тело с душой нераздельно и жизнь их в союзе, но ты
Души своей видеть не хочешь, живущий в оковах тщеты...”
* * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * *
Стон флейты – могучее пламя, не веянье легкой весны,
И в ком не бушует то пламя – тому ее песни темны.
Любовное пламя пылает в певучей ее глубине,
Тот пыл, что кипит и играет в заветном, пунцовом вине.
Со всяким утратившим друга лады этой флейты дружны,
И яд в ней, и противоядье волшебно соединены.
В ней песнь о стезе испытаний, о смерти от друга вдали,
В ней повесть великих страданий Меджнуна и бедной Лейли.
Приди, долгожданная, здравствуй – о, сладость безумья любви!
Верши свою волю и властвуй, в груди моей вечно живи!
И если с устами любимой уста я, как флейта, солью,
Я вылью в бесчисленных песнях всю жизнь и всю душу свою.

О БЕДУИНЕ, У КОТОРОГО СОБАКА ПОДОХЛА ОТ ГОЛОДА

У бедуина пес околевал, Над ним хозяин слезы проливал. Спросил его прохожий: “Ты о чем, О муж могучий, слезы льешь ключом?” Ответил: “При смерти мой верный пес. Так жаль его... Не удержать мне слез. Он на охоте дичь мне выгонял, Не спал ночами, стадо охранял”. Спросил прохожий: “Что у пса болит? Не ранен он? Хребет не перебит?” А тот: “О нет! Он только изнурен. От голода околевает он!” “Будь терпелив, – сказал прохожий тот, – Бог за терпенье благом воздает”. Потом спросил: “А что в большом мошке, Который крепко держишь ты в руке?” “В мешке? Хлеб, мясо... много там всего Для пропитанья тела моего”.

“О человек, – спросил прохожий, – что ж Собаке ты ни корки не даешь?” Ответил: “Не могу ни крошки дать, – В пути без денег хлеба не достать; Хоть не могу над псом я слез не лить... А слезы – что ж... за слезы не платить...” И тут прохожий в гневе закричал: “Да будь ты проклят, чтобы ты пропал! Набитый ветром ты пустой бурдюк! Ведь этот пес тебе был верный друг! А ты в сто раз презреннее, чем пес. Тебе кусок еды дороже слез! Но слезы – кровь, пролитая бедой, Кровь, от страданья ставшая водой. Пыль под ногой – цена твоим слезам, И не дороже стоишь весь ты сам!”

О ВИНОГРАДЕ

Вот как непонимание порой Способно дружбу подменить враждой, Как может злобу породить в сердцах Одно и то ж на разных языках. Шли вместе тюрок, перс, араб и грек. И вот какой-то добрый человек Приятелям монету подарил И тем раздор меж ними заварил Вот перс тогда другим сказал: “Пойдем На рынок и ангур* приобретем!” “Врешь, плут, – в сердцах прервал его араб, – Я не хочу ангур! Хочу эйнаб!” А тюрок перебил их: “Что за шум, Друзья мои? Не лучше ли узум!” “Что вы за люди! – грек воскликнул им – Стафиль давайте купим и съедим!”

И так они в решении сошлись, Но, не поняв друг друга, подрались. Не знали, называя виноград, Что об одном и том же говорят. Невежество в них злобу разожгло, Ущерб зубам и ребрам нанесло. О, если б стоязычный с ними был, Он их одним бы словом помирил. “На ваши деньги, – он сказал бы им, – Куплю, что нужно всем вам четвертым. Монету вашу я учетверю И снова мир меж вами водворю! Учетверю, хоть и не разделю, Желаемое полностью куплю! Слова несведущих несут войну, Мои ж – единство, мир и тишину.

* - Ангур (тадж.), эйнаб (араб.), узум (тюрк.), стафиль (греч.) - виноград

О ТОМ, КАК СТАРИК ЖАЛОВАЛСЯ ВРАЧУ НА СВОИ БОЛЕЗНИ

Старик сказал врачу: “Я заболел! Слезотеченье... Насморк одолел”. “От старости твои насморк”, – врач сказал. Старик ему: “Я плохо видеть стал”. “От старости, почтенный человек, И слабость глаз, и покрасненье век”. Старик: “Болит и ноет вся спина!” А врач: “И в этом старости вина”. Старик: “Мне в пользу не идет еда”. А врач: “От старости твоя беда”. Старик: “Я кашляю, дышу с трудом”.

А врач: “Повинна старость в том и в том. Ведь если старость в гости к нам придет, В подарок сто болезней принесет”. “Ах ты, дурак! – сказал старик врачу. – Я у тебя лечиться не хочу! Чему тебя учили, о глупец? Лекарствами сумел бы врач-мудрец Помочь в недомогании любом, А ты – осел, оставшийся ослом!..” А врач: “И раздражительность твоя – От старости, тебе ручаюсь я!”

НАСТАВЛЕНИЕ ПОЙМАННОЙ ПТИЦЫ

Какой-то человек дрозда поймал. “О муж почтенный, – дрозд ему сказал, Владелец ты отар и косяков. Ты много съел баранов и быков, Но пищей столь обильною мясной Не пресыщен – насытишься ли мной? Ты отпусти меня летать, а там Тебе я три совета мудрых дам. Один в твоей руке прощебечу, Другой, когда на крышу я взлечу; А третий – с ветки дерева того, Что служит сенью крова твоего. Моим советам вняв, – пока ты жив, – Во всем удачлив будешь и счастлив. Вот первый мой совет в твоих руках: Бессмыслице не верь ни в чьих устах”. Свободу птице человек вернул, И дрозд на кровлю весело вспорхнул. Пропел: “О невозвратном не жалей! Когда пора прошла – не плачь о ней И за потери не кляни судьбу! Бесценный, редкий перл в моем зобу.

Дирхемов верных десять весит он. Им был навеки б ты обогащен! Такого перла больше не сыскать, Да не тебе богатством обладать!” Как женщина в мучениях родов, Стонал, кричал несчастный птицелов. А дрозд: “Ведь я давал тебе совет – Не плачь о том, чему возврата нет! Глухой ты, что ли, раз не внял тому Разумному совету моему? Совет мой первый вспомни ты теперь: Ни в чьих устах бессмыслице не верь. Как десять я дирхемов мог бы несть, Когда дирхема три я вешу весь”. А человек, с трудом в себя пришед, Просил: “Ну, дай мне третий твой совет”. А дрозд: “Ты следовал советам двум, Пусть третий озарит теперь твой ум: Когда болвана учат мудрецы, Они посев бросают в солонцы, И как ни штопай – шире, чем вчера, Назавтра будет глупости дыра!”

СПОР МУСУЛЬМАНИНА С ОГНЕПОКЛОННИКОМ Огнепоклоннику сказал имам:* “Почтенный, вам пора принять ислам!” А тот: “Приму, когда захочет бог, Чтоб истину уразуметь я мог”. “Святой аллах, – имам прервал его, – Желает избавленья твоего; Но завладел душой твоей шайтан: Ты духом тьмы и злобы обуян”. А тот ему: “По слабости моей, Я следую за теми, кто сильней. С сильнейшим я сражаться не берусь, Без спора победителю сдаюсь Когда б аллах спасти меня хотел, Что ж он душой моей не завладел?”

СПОР ГРАММАТИКА С КОРМЧИМ Однажды на корабль грамматик сел ученый, И кормчего спросил сей муж самовлюбленный: “Читал ты синтаксис!” “Нет”, – кормчий отвечал. “Полжизни жил ты зря!” – ученый муж сказал. Обижен тяжело был кормчий тот достойный, Но только промолчал и вид хранил спокойный. Тут ветер налетел, как горы, волны взрыл, И кормчий бледного грамматика спросил: “Учился плавать ты?” Тот в трепете великом Сказал: “Нет, о мудрец совета, добрый ликом!” “Увы, ученый муж! – промолвил мореход, – Ты зря потратил жизнь: корабль ко дну идет!

* - Имам - глава мусульманской общины

ПОСЕЩЕНИЕ ГЛУХИМ БОЛЬНОГО СОСЕДА

“Зазнался ты!—глухому говорят. – Сосед твой болен много дней подряд!” Глухой подумал: “Глух я! Как пойму Болящего? Что я скажу ему? Нет выхода... Не знаю, как и быть, Но я его обязан навестить, Пусть я глухой, но сведущ и неглуп: Его пойму я по движенью губ. “Как здравие?” – спрошу его сперва. “Мне лучше!” – воспоследуют слова. “И слава богу! – я скажу в ответ. – Что ел ты?” Молвит: “Кашу иль шербет”. Скажу: “Ешь пищу эту! Польза в ней! А кто к тебе приходит из врачей?” Тут он врача мне имя назовет. Скажу: “Благословляй его приход! Как за тебя я радуюсь, мой друг! Сей лекарь уврачует твой недуг”. Так подготовив дома разговор, Глухой пришел к болящему во двор. С улыбкой он шагнул к нему в жилье, Спросил: “Ну, друг, как здравие твое?”

“Я умираю...” – простонал больной. “И слава богу!” – отвечал глухой. Похолодел больной от этих слов, Сказал: “Он – худший из моих врагов!” Глухой движенье губ его следил, По-своему все понял и спросил: “Что кушал ты?” Больной ответил: “Яд!” “Полезно это! Ешь побольше, брат! Ну, расскажи мне о твоих врачах”. “Уйди, мучитель, – Азраил в дверях!”* Глухой воскликнул: “Радуйся, мой друг! Сей лекарь уврачует твой недуг!” Ушел глухой и весело сказал: “Его я добрым словом поддержал. От умиленья плакал человек: Он будет благодарен мне весь век”. Больной сказал: “Он мой смертельный враг, В его душе бездонный адский мрак!” Вот как обрел душевный мир глухой, Уверенный, что долг исполнил свой.

* - Азраил - ангел смерти

КРИКИ СТОРОЖА При караване караульщик был, Товар людей торговых сторожил. Вот он уснул. Разбойники пришли, Все взяли и верблюдов увели. Проснулись люди; смотрят – где добро: Верблюды, лошади и серебро? И прибежали к сторожу, крича, И бить взялись беднягу сгоряча. И молвили потом: “Ответ нам дай, Где наше достоянье, негодяй!” Сказал: “Явилось множество воров. Забрали сразу все, не тратя слов...” “А ты где был, никчемный человек? Ты почему злодейство не пресек?” Сказал: “Их было много, я один... Любой из них был грозный исполин!” А те ему: “Так что ты не кричал: “Вставайте! Грабят!” Почему молчал?” “Хотел кричать, а воры мне: молчи! Ножи мне показали и мечи. Я смолк от страха. Но сейчас опять Способен я стонать, вопить, кричать. Я онемел в ту пору, а сейчас Я целый день могу кричать для вас”.

ОБ УКРАДЕННОМ БАРАНЕ Барана горожанин за собой Тащил с базара, – видно, на убой. И вдруг в толпе остался налегке С веревкой перерезанной в руке. Барана нет. Добычею воров Овчина стала, и курдюк, и плов. Тот человек, в пропаже убедясь, Забегал, бестолково суетясь. А вор возле колодца в стороне, Вопил и причитал: “О, горе мне!” “О чем ты?” – обворованный спросил. “Я кошелек в колодец уронил. Все, что имел я, – сто динаров там! Достанешь – я в награду двадцать дам”. А тот: “Да это целая казна! Ведь десяти баранов в ней цена. Я одного барана потерял, Но бог взамен верблюда мне послал!” В колодец он с молитвою полез, А вор с его одеждою исчез. О друг, по неизвестному пути Ты должен осмотрительно идти. Но жадность заведет в колодец бед Того, в ком осмотрительности нет.

ЗОЛОТЫХ ДЕЛ МАСТЕР И ЕГО ВЕСЫ Раз, к золотому мастеру пришед, Сказал старик: “Весы мне дай, сосед”. Ответил мастер: “Сита нет у нас”. А тот: “Не сито! Дай весы на час”. А мастер: “Нет метелки, дорогой”. Старик: “Ты – что? Смеешься надо мной? Прошу я: “Дай весы!” – а ты в ответ – То сита нет, а то метелки нет”. А мастер: “Я не глух. Оставь свой крик! Я слышал все, но дряхлый ты старик. И знаю я, трясущейся рукой Рассыплешь ты песок свой золотой И за метелкою ко мне придешь И золото с землею подметешь, Придешь опять и скажешь: “Удружи И ситечко на час мне одолжи”. Начало зная, вижу я конец. Иди к соседям с просьбою, отец! Богатые соседи ссудят вам Весы, метелку, сито... Вассалам!”*

О НАБОЖНОМ ВОРЕ И САДОВНИКЕ Бродяга некий, забредя в сады, На дерево залез и рвал плоды. Тут садовод с дубинкой прибежал, Крича: “Слезай! Ты как сюда попал? Ты кто?” А вор: “Я раб – творца миров – Пришел вкусить плоды его даров. Ты не меня, ты бога своего Бранишь за щедрой скатертью его”. Садовник, живо кликнув батраков, Сказал: “Видали божьих мы рабов!” Веревкой вора он велел скрутить Да как взялся его дубинкой бить. А вор: “Побойся бога, наконец! Ведь ты убьешь невинного, подлец!” А садовод несчастного лупил И так при этом вору говорил: “Дубинкой божьей божьего раба Бьет божий раб! Такая нам судьба. Ты – божий, божья у тебя спина, Дубинка тоже божья мне дана!”

* - Вассалам - выражение, произносимое в конце речи, обозначающее конец разговора

О ФАКИХЕ В БОЛЬШОЙ ЧАЛМЕ И О ВОРЕ Факих какой-то (бог судья ему) Лохмотьями набил свою чалму, Дабы в большой чалме, во всей красе, Явиться на собранье в медресе*. С полпуда рвани он в чалму набил, Куском красивой ткани обкрутил. Чалма снаружи – всем чалмам пример. Внутри она – как лживый лицемер. Клочки халатов, рваных одеял Красивый внешний вид ее скрывал. Вот вышел из дому факих святой, Украшенный огромною чалмой. Несчастье ждет, когда его не ждем, – Базарный вор таился за углом. Сорвав чалму с факиха, наутек Грабитель тот со всех пустился ног. Факих ему кричит: “Эй, ты! Сперва Встряхни чалму, пустая голова! Уж если ты как птица полетел, Взгляни сначала, чем ты завладел. А на потерю я не посмотрю, Я, так и быть, чалму тебе дарю!” Встряхнул чалму грабитель. И тряпье И рвань взлетели тучей из нее. Сто тысяч клочьев из чалмищи той Рассыпалось по улице пустой. В руке у вора лишь кусок один Остался, не длиннее, чем в аршин. И бросил тряпку и заплакал вор: “Обманщик ты! Обманщику позор! На хлеб я нынче заработать мог, Когда б меня обман твой не увлек!”

О ТОМ, КАК ШУТ ЖЕНИЛСЯ НА РАСПУТНИЦЕ Сказал сеид* шуту: “Ну что ж ты, брат! Зачем ты на распутнице женат? Да я тебя – когда б ты не спешил – На деве целомудренной женил!” Ответил шут: “Я на глазах у вас На девушках женился девять раз – Все стали потаскухами они. Как почернел я с горя – сам взгляни! Я шлюху ввел женой в свое жилье – Не выйдет ли жены хоть из нее... Путь разума увлек меня в беду, Теперь путем безумия пойду”.12 О ТОМ, КАК ШАХ ТЕРМЕЗА ПОЛУЧИЛ “МАТ” ОТ ШУТА Шах в шахматы с шутом своим играл, “Мат” получил и гневом запылал. Взяв горсть фигур, шута он по лбу хвать. “Вот “шах” тебе! Вот – “мат”! Учись играть! Ферзем куда не надо – не ходи”. А шут: “Сдаюсь, владыка, пощади!” Шах молвил: “Снова партию начнем”. А шут дрожал, как голый под дождем. Сыграли быстро. Шаху снова “мат”. Шут подхватил заплатанный халат; Под шесть тяжелых, толстых одеял Забился, притаился и молчал. “Эй, где ты там?” – шах закричал в сердцах. А шут ему: “О справедливый шах, Чтоб перед шахом правду говорить, Надежно надо голову прикрыть. “Мат” получил ты от меня опять. Теперь твой ход – и мне несдобровать”.

* - Факих - мусульманский правовед
* - Медресе - мусульманское учебное заведение
* - Сейид - потомок пророка Мухаммада

О ДВУХ МЕШКАХ

В пыли верблюд араба-степняка Нес на себе огромных два мешка. Хозяин дюжий сам поверх всего Уселся на верблюда своего. Спросил араба некий пешеход, Откуда он, куда и что везет. Ответил: “У меня в мешке одном – Пшеница и степной песок – в другом” “Спаси аллах, зачем тебе песок?” “Для равновесия”, – сказал ездок. А пешеход: “Избавься от песка, Рассыпь свою пшеницу в два мешка, Когда верблюду ношу облегчишь – Ты и дорогу вдвое сократишь”. Араб сказал: “Ты – истинный мудрец! А я-то – недогадливый глупец... Что ж ты – умом великим одарен – Плетешься гол, и пеш, и изнурен? Но мой верблюд еще не стар и дюж, Я подвезу тебя, достойный муж! Беседой сократим мы дальний путь. Поведай о себе мне что-нибудь. По твоему великому уму – Ты царь иль друг халифу самому?” А тот: “Не ходят в рубищах цари. Ты на мои лохмотья посмотри”. Араб: “А сколько у тебя голов Коней, овец, верблюдов и коров?” “Нет ничего”. – “Меня не проведешь.

Ты, вижу я, заморский торг ведешь. О друг, скажи мне, истину любя, Где на базаре лавка у тебя?” “Нет лавки у меня”, – ответил тот. “Ну, значит, из богатых ты господ. Ты даром сеешь мудрости зерно. Тебе величье знания дано. Я слышал: в злато превращает медь Сумевший эликсиром овладеть”. Ответил тот: “Клянусь аллахом – нет! Я – странник, изнуренный в бездне бед. Подобные мне странники бредут Туда, где корку хлеба им дадут. А мудрость награждается моя Лишь горечью и мукой бытия”. Араб ответил: “Прочь уйди скорей, Прочь со злосчастной мудростью своей, Чтоб тень тебя постигнувшего зла Проказой на меня не перешла! Ты на восход пойдешь, я – на закат, Вперед пойдешь – я поверну назад. Пшеница пусть лежит в мешке одном, Песок останется в мешке другом. Твои никчемны знанья, лжемудрец. Пусть буду я, по-твоему глупец, – Благословенна глупость, коль она На благо от аллаха мне дана!” Как от песка, от мудрости пустой Избавься, чтоб разделаться с бедой.

О КАЗВИНЦЕ И ЦИРЮЛЬНИКЕ

Среди казвинцев жив и посейчас Обычай – удивительный для нас – Накалывать, с вредом для естества, На теле образ тигра или льва. Работают же краской и иглой, Клиента подвергая боли злой. Но боль ему приходится терпеть, Чтоб это украшение иметь. И вот один казвинский человек С нуждою той к цирюльнику прибег. Сказал: “На мне искусство обнаружь! Приятность мне доставь, почтенный муж!” “О богатырь! – цирюльник вопросил. – Что хочешь ты, чтоб я изобразил?” “Льва разъяренного! – ответил тот. – Такого льва, чтоб ахнул весь народ. В созвездье Льва – звезда судьбы моей! А краску ставь погуще, потемней”. “А на какое место, ваша честь, Фигуру льва прикажете навесть?” “Ставь на плечо, – казвинец отвечал, – Чтоб храбрым и решительным я стал, Чтоб под защитой льва моя спина В бою и на пиру была сильна!” Когда ж иглу в плечо ему вонзил Цирюльник, “богатырь” от боли взвыл: “О дорогой! Меня терзаешь ты! Скажи, что там изображаешь ты?” “Как что? – ему цирюльник отвечал. – Льва! Ты ведь сам же льва мне заказал!” “С какого ж места ты решил начать Столь яростного льва изображать?” “С хвоста”. – “Брось хвост! Не надобно хвоста! Что хвост? Тщеславие и суета!

Проклятый хвост затмил мне солце дня, Закупорил дыханье у меня! О чародей искусства, светоч глаз, Льва без хвоста рисуй на этот раз”. И вновь цирюльник немощную плоть Взялся без милосердия колоть. Без жалости, без передышки он Колол, усердьем к делу вдохновлен. “Что делаешь ты?” – мученик вскричал. “Главу и гриву”,—мастер отвечал. “Не надо гривы мне, повремени! С другого места рисовать начни!” Колоть пошел цирюльник. Снова тот Кричит: “Ай, что ты делаешь?” – “Живот”. Взмолился вновь несчастный простота: “О дорогой, не надо живота! Столь яростному льву зачем живот? Без живота он лучше проживет!” И долго, долго – мрачен, молчалив – Стоял цирюльник, палец прикусив. И, на землю швырнув иглу, сказал: “Такого льва господь не создавал! Где, ваша милость, льва видали вы Без живота, хвоста и головы? Коль ты не терпишь боли, прочь ступай, Иди домой, на льва не притязай!” * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * О друг, умей страдания сносить, Чтоб сердце светом жизни просветить. Тем, чья душа от плотских уз вольна, Покорны звезды, солнце и луна. Тому, кто похоть в сердце победил, Покорны тучи и круги светил. И зноем дня не будет опален Тот, кто в терпенье гордом закален.

СПОР О СЛОНЕ

Из Индии недавно приведен, В сарае темном был поставлен слон, Но тот, кто деньги сторожу платил, В загон к слону в потемках заходил. А в темноте, не видя ничего, Руками люди трогали его. Слонов здесь не бывало до сих пор. И вот пошел средь любопытных спор. Один, коснувшись хобота рукой: “Слон сходен с водосточною трубой!” Другой, пощупав ухо, молвил: “Врешь, На опахало этот зверь похож!”

Потрогал третий ногу у слона, Сказал: “Он вроде толстого бревна”. Четвертый, спину гладя: “Спор пустой – Бревно, труба... он просто схож с тахтой”. Все представляли это существо По-разному, не видевши его. Их мненья – несуразны, неверны – Неведением были рождены. А были б с ними свечи – при свечах И разногласья не было б в речах.

Из "Дивана Шамса Тебризи"

(перевод И. Сельвинского)

* * * О вы, рабы прелестных жен! Я уж давно влюблен! В любовный сон я погружен. Я уж давно влюблен. Еще курилось бытие, еще слагался мир, А я, друзья, уж был влюблен! Я уж давно влюблен. Семь тысяч лет из года в год лепили облик мой – И вот я ими закален: я уж давно влюблен. Едва спросил аллах людей: “Не я ли ваш господь”, – Я вмиг постиг его закон! Я уж давно влюблен. О ангелы, на раменах держащие миры, Вздымайте ввысь познанья трон! Я уж давно влюблен. Скажите Солнцу моему:* “Руми пришел в Тебриз! Руми любовью опален!” Я уж давно влюблен. Но кто же тот, кого зову “Тебризским солнцем” я? Не светоч истины ли он? Я уж давно влюблен. * - здесь имеется в виду духовный наставник Руми Шамс Табрези

* * *

Я видел милую мою в тюрбане золотом,
Она кружилась, и неслась, и обегала дом...
Опьянена, охмелена, стихи поет она
И виночерпия зовет в своем напеве том.
А виночерпий тут как тут: в руках его кувшин,
И чашу наполняет он воинственным вином.
(Видал ли ты когда-нибудь, чтобы в простой воде,
Змеясь, плясали языки таинственным огнем?)
А луноликий чашу ту поставил на крыльцо,
Поклон отвесил и порог поцеловал потом.
И ненаглядная моя ту чашу подняла
И вот уже припала к ней неутолимым ртом.
Мгновенно искры понеслись из золотых волос...
Она увидела себя в грядущем и былом:
“Я – солнце истины миров! Я вся – сама любовь!
Я очаровываю дух блаженным полусном”.

(перевод Д. Самойлова)

* * *

Паломник трудный путь вершит, к Каабе устремлен,
Идет без устали, придет – и что же видит он?
Тут камениста и суха бесплодная земля,
И дом высокий из камней на ней сооружен.
Паломник шел в далекий путь, чтоб господа узреть,
Он ищет бога, но пред ним стоит как бы заслон.
Идет кругом, обходит дом – все попусту; но вдруг
Он слышит голос изнутри, звучащий, словно звон:
“Зачем не ищешь бога там, где он живет всегда?
Зачем каменья свято чтишь, им отдаешь поклон?
Обитель сердца – вот где цель, вот истины дворец,
Хвала вошедшему туда, где бог запечатлен”.
Хвала не спящим, словно Шамс, в обители своей
И отвергающим, как он, паломничества сон.

* * * Вы, взыскующие бога средь небесной синевы, Поиски оставьте эти, вы – есть он, а он – есть вы. Вы – посланники господни, вы пророка вознесли, Вы – закона дух и буква, веры твердь ислама львы. Знаки бога, по которым вышивает вкривь и вкось Богослов, не понимая суть божественной канвы. Вы в источнике бессмертья, тленье не коснется вас, Вы – циновка всеблагого, трон аллаха средь травы. Для чего искать вам то, что не терялось никогда? На себя взгляните – вот вы, от подошв до головы. Если вы хотите бога увидать глаза в глаза – С зеркала души смахните муть смиренья, пыль молвы. И тогда, Руми подобно, истиною озарясь, В зеркале себя узрите, ведь всевышний – это вы.

* * *

О правоверные, себя утратил я среди людей.
Я чужд Христу, исламу чужд, не варвар и не иудей.
Я четырех начал лишен, не подчинен движенью сфер,
Мне чужды Запад и Восток, моря и горы – я ничей.
Живу вне четырех стихий, не раб ни неба, ни земли.
Я и нынешнем, я в прошлом дне – теку, меняясь, как ручей.
Ни ад, ни рай, ни этот мир, ни мир нездешний – не мои,
И мы с Адамом не в родстве – я не знавал эдемских дней.
Нет имени моим чертам, вне места и пространства я,
Ведь я – душа любой души, нет у меня души своей.
Отринув двойственность, я вник в неразделимость двух миров,
Лишь на нее взираю я и говорю я лишь о ней.
Но скорбь, раскаянье и стыд терзали бы всю жизнь меня,
Когда б единый миг провел в разлуке с милою моей.
Ты до беспамятства, о Шамс, вином и страстью опьянен,
И в целом мире ничего нет опьянения нужней.

* * *

Всему, что зрим, прообраз есть, основа есть вне нас,
Она бессмертна – а умрет лишь то, что видит глаз.
Не жалуйся, что свет погас, не плачь, что звук затих:
Исчезли вовсе не они, а отраженье их.
А как же мы и наша суть? Едва лишь в мир придем,
По лестнице метаморфоз свершаем наш подъем.
Ты из эфира камнем стал, ты стал травой потом,
Потом животным – тайна тайн в чередованье том!
И вот теперь ты человек, ты знаньем наделен.
Твой облик глина приняла – о, как непрочен он!
Ты станешь ангелом, пройдя недолгий путь земной,
И ты сроднишься не с землей, а с горной вышиной.
О Шамс, в пучину погрузись, от высей откажись –
И в малой капле повтори морей бескрайних жизнь.

* * *

Ты к возлюбленной стремишься? Будь же сам с собой жесток:
Для свечи – души и тела не жалеет мотылек.
Был бы вечности причастен, богом был бы, если б ты
Отказался от богатства, стать рабом смиренным смог.
Только истиной любуйся, говори лишь о любви,
Хвастай четками безумья, взвейся, как хмельной клинок.
Что за польза в промедленье, если с миром ты одно!
Путь у нас с тобой совместный – так идем же в погребок!
Пей вино из кубка страсти к похищающей сердца,
Вера и безверье – басни, болтовня – какой в них прок!
Страсть – вино и виночерпий, в ней начала и концы,
Сказано о чистых сердцем: “Напоил их сам пророк”.
Знай, одна лишь ночь свиданья стоит жизни вечной всей;
Песня же Руми об этом – клад, закопанный в песок.

(перевод Е. Дунаевского)

* * * Я – живописец. Образ твой творю я каждый миг! Мне кажется, что я в него до глубины проник. Я сотни обликов создал – и всем я душу дал, Но всех бросаю я в огонь, лишь твой увижу лик. О, кто же ты, краса моя: хмельное ли вино? Самум ли, против снов моих идущий напрямик? Душа тобой напоена, пропитана тобой, Пронизана, растворена и стала, как двойник. И капля каждая в крови, гудящей о тебе, Ревнует к праху, что легко к стопам твоим приник. Вот тело бренное мое: лишь глина да вода... Но ты со мной – и я звеню, как сказочный родник!

Касыда

Открой свой лик: садов, полных роз, я жажду, Уста открой: меда сладостных рос я жажду, Откинув чадру облаков, солнце, лик свой яви, Чтоб радость мне блеск лучезарный принес, я жажду. Призывный звук твой слышу и вновь лететь, Как сокол в руке царя – к свершению грез я жажду, Сказала ты мне с досадой: “Прочь от меня!” Но голос твой слышать и в звуке угроз я жажду, Сурово ты молвишь: “Зачем не прогнали его?” Из уст твоих слышать и этот вопрос я жажду, Из сада друга, о ветер, повей на меня; Вдохнуть аромат тех утренних рос я жажду. Та влага, что небо дает, – мгновенный поток; Безбрежного моря лазури и гроз я жажду. Как Иакова вопль – “Увы мне!” – звучит мой крик: Иосифа зреть, что – любимый – мне взрос, я жажду. Мне без тебя этот шумный город – тюрьма; Приютом избрать пустынный утес я жажду. На площади с чашей, касаясь любимых кудрей, Средь пляски вкусить сок сладостных лоз я жажду. Мне скучно средь духом убогих людей: Чтоб дружбу Али или Рустама рок мне принес, я жажду. Лишь мелкая пыль – красота в руках у людей: Такой, как руды в земле мощный нанос, я жажду. Я нищий, но мелким камням самоцветным не рад: Таких, как пронизанный светом утес, я жажду. Мне горько, что в грустном унынии люди вокруг, Веселья, что дарит напиток из лоз, я жажду. На сердце скорбь, что в плену у египтян народ:* Чтоб лик сын Имрана Муса меж нами вознес, я жажду Иные скажут: “Искали мы – не нашли”. Того лишь, чего не найти, как венца моих грез, я жажду. Мне черни бессмысленной брань замкнула уста, И вместо песен лишь горестных слез я жажду. Светильник зажегши, ходил вокруг города шейх: “Чтоб путь к человеку мне не зарос, я жажду”. Но дух мой чрез жадность стремлении давно перешел: Чтоб к печной основе чрез мир он пророс, я жажду. От зренья он скрыт, но всякое зрение – он; Чтоб дух меня в тайне творящей вознес, я жажду. Вот исповедь веры, и сердце мое пьяно, Стать веры напитком из жертвенных лоз я жажду. Я – лютня любви, и ее напевом звуча, Быть звуком, что в рай Османа унес*, я жажду. Та лютня поет, что в страстном желании – все; Владыки всех благ милосердия слез я жажду. Певец искусный, вот песни твоей конец, Вложить лить в нее страстный вопрос я жажду: Шамс – слава Тебриза – зажжешь ли любви нам зарю? Как слов Сулеймана удод*, аромата тех роз я жажду. * - ...в плену у египтян народ...- речь идет об израильтянах * - Осман (644-656) - арабский халиф * - Сулейман - царь Соломон, согласно притче, понимавший язык зверей и птиц