WWW.SATTOR.COM

АБУЛКАСЫМ ФИРДАУСИ

(934 - 1020-30)

ФИРДАУСИ АБУЛКАСЫМ (Хаким Абулкасым Мансур Хасан Фирдауси Туси - 934-1020-30) таджикский и персидский поэт. В течении 35 лет создавал "Книгу Царей" ("Shoh-Noma"), в которой описал историю персидских царей с античных времен и до правления Хосрова II (VII в н.э.). В ее основе лежат эпос и легенды древних ариев, которые из поколения в поколение передавались устно в виде напевов. Поэма была закончена в 1010 г и состояла из 60 тысяч двустишей.

(перевод С. Липкина)

СЛОВО В ПОХВАЛУ РАЗУМА

Пришла пора, чтоб истинный мудрец
О разуме поведал наконец.
Яви нам слово, восхваляя разум,
И поучай людей своим рассказом.
Из всех даров, что разума ценней?
Хвала ему - всех добрых дел сильней.
Венец, краса всего живого - разум,
Признай, что бытия основа - разум.
Он - твой вожатый, он - в людских сердцах,
Он с нами на земле и в небесах.
От разума - печаль и наслажденье,
От разума - величье и паденье.
Для человека с чистою душой
Без разума нет радости земной.
Ты мудреца слыхал ли изреченье?
Сказал он правдолюбцам в поученье:
"Расскается в своих деяньях тот,
Кто, не подумав, действовать начнет.
В глазах разумных - дураком он станет,
Для самых близких - чужаком он станет".
Друг разума - в почете в двух мирах,
Враг разума - терзается в цепях.
Глаза твоей души - твой светлый разум,
А мир объять ты можешь только глазом.
Был первым в мире создан разум наш,
Он - страж души, трех стражей верных страж,
Те трое суть язык, глаза и уши:
Чрез них добро и зло вкушают души.
Кто в силах разуму воздать почет?
Воздам почет, но кто меня поймет?
Не спрашивай о первых днях творенья
До нашего с тобою появленья,
Но, созданный всевышним в некий миг,
Ты явное и тайное постиг.
Иди же вслед за разумом с любовью,
Разумное не подвергай злословью.
К словам разумных ты ищи пути,
Весь мир пройди, чтоб знанья обрести.
О том, что ты услышал, всем поведай,
С упорством корни знания исследуй:
Лишь ветви изучив на древе слов,
Дойти ты не сумеешь до основ.

СКАЗАНИЕ О ЗАХХАКЕ

О Заххаке и его отце

Жил некий человек в те времена, Пустыня Всадников – его страна*. Он царствовал, создателю послушный, Богобоязненный, великодушный. Вот имя правосудного: Мардас. Он добротою подданных потряс. Он был владыкой щедрым, беспорочным, Владел конями и скотом молочным. У благородного отца был сын – Любимец, утешение седин. Заххаком звался он, простосердечный, Отважный, легкомысленный, беспечный. * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * Он дни и ночи на коне скакал. Не крови он, а подвигов искал. Однажды утром посредине луга Иблис пред ним предстал в обличье друга*. Беседа с ним была сладка, остра. Он сбил царевича с пути добра. Сказал Иблис: “Чтоб речь моя звучала, Я клятвы от тебя хочу сначала”. Был простодушен юноша, тотчас Исполнил искусителя приказ: “Твои слова держать я в тайне буду, Я повинуюсь им всегда и всюду”. Сказал Иблис: “Глаза свои открой: Ты должен быть царем, а не другой! Как медлит время с властелином старым, А ты в тени, ты годы губишь даром.

Престол займи ты, пусть уйдет отец, Тебе лишь одному к лицу венец!” Заххак, почуяв боль, насупил брови: Царевич не хотел отцовской крови. Сказал: “Ты мне дурной совет даешь, Дай мне другой, а этот – нехорош”. И бес: “Наказан будешь ты сурово, Когда нарушишь клятвенное слово, Бесславным будет близкий твой конец, Останется в почете твой отец”. Так бес лукавый во мгновенье ока Царевича поймал в силки порока. “Как это сделать? – вопросил араб. – Тебе во всем послушен я, как раб”. “Не бойся, – молвил бес, – тебя спасу я, Главу твою высоко вознесу я”. Был во дворце Мардаса щедрый сад, Он сердце услаждал и тешил взгляд. Арабский царь вставал ночной порою, Готовился к молитве пред зарею. Здесь омовенье совершал Мардас. Тропа не освещалась в этот час. И вырыл бес на том пути колодец, Чтоб в западню попался полководец. И ночь пришла, и царь арабский в сад Направился, чтоб совершить обряд, – Упал в колодец, насмерть он разбился, Смиренный, в мир иной он удалился. Так захватил венец и трон злодей, Заххак, отцеубийца, враг людей

* - Пустыня Всадников - Аравийская пустыня
* - Иблис - дьявол

Кухня Иблиса

Когда его коварства удались, Вновь злые козни строить стал Иблис. Он обернулся юношей стыдливым, Красноречивым, чистым, прозорливым, И с речью, полной лести и похвал, Внезапно пред Заххаком он предстал. Сказал царю: “Меня к себе возьми ты, Я пригожусь, я повар знаменитый”. Царь молвил с лаской: “Мне служить начни". Ему отвел он место для стряпни. Глава придворных опустил завесу И ключ от кухни царской отдал бесу. Тогда обильной не была еда, Убоины не ели в те года. Растеньями тогда питались люди И об ином не помышляли блюде. Животных убивать решил злодей И приохотить к этому людей. Еду из дичи и отборной птицы Готовить начал повар юнолицый. Сперва яичный подал он желток, Пошла Заххаку эта пища впрок. Пришлось царю по вкусу это яство, Хвалил он беса, не узрев лукавства. Сказал Иблис, чьи помыслы черны. “Будь вечно счастлив, государь страны! Такое завтра приготовлю блюдо, Что съешь ты с наслажденьем это чудо!” Ушел он, хитрости в уме творя, Чтоб дивной пищей накормить царя. Он блюдо приготовил утром рано Из куропатки, белого фазана. Искуснику восторженно хвалу Заххак вознес, едва присел к столу. Был третий день отмечен блюдом пряным, Смешали птицу с молодым бараном, А на четвертый день на свои бочок Лег пред Заххаком молодой бычок, – Он сдобрен был вином темно-багряным, И мускусом, и розой, и шафраном.

Лишь пальцы в мясо запустил Заххак – Он, восхищен стряпнёю, молвил так: “Я вижу, добрый муж, твое старанье, Подумай и скажи свое желанье”. “Могучий царь! – воскликнул бес в ответ. – В твоей душе да будет счастья свет! Твое лицо узреть – моя отрада, И большего душе моей не надо. Пришел к тебе я с просьбою одной, Хотя и не заслуженною мной: О царь, к твоим плечам припасть хочу я, Устами и очами их целуя”. А царь: “Тебе согласье я даю, Возвышу этим долю я твою”. И бес, принявший облик человечий, Поцеловал царя, как равный, в плечи. Поцеловал Заххака хитрый бес И – чудо! – сразу под землей исчез. Две черные змеи из плеч владыки Вдруг выросли. Он поднял стоны, крики, В отчаянье решил их срезать с плеч, – Но подивись, услышав эту речь: Из плеч две черные змеи, как древа Две ветви, справа отрасли и слева! Пришли врачи к царю своей земли; Немало мудрых слов произнесли, Соревновались в колдовстве друг с другом, Но не сумели совладать с недугом. Тогда Иблис прикинулся врачом, Предстал с ученым видом пред царем: “Судьба, – сказал он, – всех владык сильнее. Ты подожди: покуда живы змеи, Нельзя срезать их! Потчуй их едой, Иначе ты не справишься с бедой, Корми их человечьими мозгами, И, может быть, они издохнут сами”. Ты посмотри, что натворил Иблис. Но для чего те происки велись? Быть может, к зверствам он царя принудил Затем, чтоб мир обширный обезлюдел?

Сон Заххака

Заххака власть над миром утвердилась, Тысячелетье царствованье длилось. Мир под его ярмом стремился вспять, И годы было тяжело считать. Деянья мудрецов оделись мглою, Безумных воля правила землею. Волшба – в чести, отваге нет дорог, Сокрылась правда, явным стал порок. Все видели, как дивы зло творили*, Но о добре лишь тайно говорили... Двух чистых дев, Джамшида* двух сестер, Отправили из дома на позор. Как звезды непорочны и красивы, Они затрепетали, словно ивы. Звалась одна затворница – Шахрназ, Другой невинной имя — Арнаваз, Их привели, царя гневить не смея, И отдали тому подобью змея. ...Так было: по ночам двух молодых, То витязей, то юношей простых, Вели на кухню, к властелину царства, И повар добывал из них лекарство. Он убивал людей в расцвете сил И царских змей он мозгом их кормил. Случилось так, что слуги провиденья, Два мужа царского происхожденья, Один – благочестивый Арманак, Другой – правдолюбивый Карманак, Вели беседу о большом и малом, Об ужасе, доселе небывалом, О злом царе, чье страшно торжество, О войске и обычаях его. Один сказал: “Пред гнетом не поникнем, Под видом поваров к царю проникнем, Умом раскинем, став на этот путь, Чтоб способ отыскать какой-нибудь. Быть может, мы спасем от мук ужасных Хоть одного из каждых двух несчастных”. Пошли, варили яства день-деньской, Наукой овладели поварской. И вот людей, вступивших тайно в дружбу, К царю, в поварню, приняли на службу. Когда настало время, чтоб отнять У юных жизнь, чтоб кровь пролить опять, Двух юношей схватили часовые, Стрелки царя, разбойники дневные, Поволокли по городу, в пыли, Избили и на кухню привели. У поваров от боли сердце сжалось, Глаза – в слезах, а в мыслях – гнев и жалость. Их взоры встретились, потрясены Свирепостью властителя страны. Из двух страдальцев одного убили (Иначе поступить – бессильны были), С бараньим мозгом, с помощью приправ, Мозг юноши несчастного смешав, Они второму наставленье дали: “Смотри же, ноги уноси подале, Из города отныне ты беги, Иль в горы, иль в пустыни ты беги”. А змея накормили с содроганьем, Мозг юноши перемешав с бараньим. И каждый месяц – шли за днями дни – Спасали тридцать юношей они.

Когда число их составляло двести, То из дворца всех выводили вместе, Давали на развод овец, козлят, И отправляли в степь... И говорят: Дало начало курдам зто семя, И городов чуждается их племя... Был у царя еще один порок: Он, осквернив невинности порог, Красавиц знатных брал себе на ложе, Презрев закон, устав, веленье божье. Царю осталось жизни сорок лет. Смотри, как покарал его Изед:* Однажды Арнаваз легла с Заххаком, Затих дворец, объятый сном и мраком. Трех воинов увидел царь во сне, Одетых, как знатнейшие в стране. Посередине – младший, светлоликий, Стан кипариса, благодать владыки. Алмазный блеск на царском кушаке И палица булатная в руке. Он устремился в бой, как мститель правый, Надел ошейник на царя державы, Он потащил его между людей, На гору Демавенд помчал скорей... Заххак жестокий скорчился от страха, Казалось, разорвется сердце шаха. Так вскрикнул он, что вздрогнули сердца, Что задрожали сто столбов дворца. Проснулись солнцеликие от крика, Не зная, чем расстроен их владыка. Сказала Арнаваз: “О царь земной, Прошу тебя, поведай мне одной: Находишься ты в собственном чертоге, Кого ж боишься ты, крича в тревоге? Не ты ли царь семи земных частей*, Владыка всех зверей и всех людей?” Ответил солнцеликим царь всевластный: “Я не могу открыть вам сон ужасный, Поймете вы, узнав про этот сон, Что я отныне смерти обречен”. Тут Арнаваз сказала властелину: “Открой нам страха своего причину, Быть может, выход мы найдем с тобой, – Есть избавленье от беды любой”. И тайну тайн своих открыл владыка. Сказал ей, почему он вскрикнул дико. Красавица в ответ произнесла: “Ищи спасенья, чтоб избегнуть зла. Судьба тебе вручила перстень власти, И всей земле твое сияет счастье. Ты под печатью перстня, царь царей, Всех духов держишь, птиц, людей, зверей. Ты звездочетов собери старейших, Ты чародеев призови мудрейших, Мобедам сон поведай* до конца И суть его исследуй до конца. Поймешь ты, кто тебе враждебен: пери* Иль злые дивы, люди или звери. Узнав, прими ты меры поскорей, – Ты недруга не бойся, не робей”. Так молвил кипарис сереброликий. Речь Арнаваз понравилась владыке.

* - Див - злой духв зороастрийской религии
* - Джамшид - первоцарь легендарной династии Пишдадидов - синоним могущественного царя
* - Изед (Йездан) - бог, творец
* - ...царь семи земных частей... - древние иранцы делили всю обитаемую землю на 7 областей (иклимов)
* - Мобед - жрец в зороастрийской религии, которая являлась национальной в древнем Иране
* - Пери - злой дух женского рода в зороастрийской религии

Мобеды объясняют сон Заххака

Был темен мир, как ворона крыло, – Открыло солнце из-за гор чело, И яхонты внезапно покатило По голубому куполу светило. Где б ни были мудрец или мобед, Что бдительным умом познали свет, – Царь во дворец явиться приказал им, О сне своем зловещем рассказал им. У них спросил он тайные слова О зле, добре, о ходе естества: “Когда наступит дней моих кончина, Кто на престол воссядет властелина? Иль тайну мне откроете сейчас, Иль прикажу я обезглавить вас”. Уста мобедов сухи, влажны лица, Спешат друг с другом страхом поделиться – “Откроем тайну, истине верны, – Пропала жизнь, а жизни нет цены, А если правду скроем из боязни, То все равно мы не минуем казни” Прошло три дня, – был мрачен их удел, Никто промолвить слова не посмел, И на четвертый, тайны не изведав, Разгневался властитель на мобедов: “Вот выбор вам: иль на помост взойти, Иль мне открыть грядущего пути”. Они поникли, услыхав о плахе, Глаза – в слезах кровавых, сердце – в страхе. Был прозорлив, умен один из них И проницательнее остальных. Разумный муж Зираком прозывался, Над всеми мудрецами возвышался. И, осмелев, он выступил вперед, Сказал о том, что властелина ждет: “Не будь спесивым, царь непобедимый, Затем, что все для смерти рождены мы. Немало было до тебя царей, Блиставших в мире славою своей, Вел каждый счет благому и дурному И отходил, оставив мир другому.

Пусть ты стоишь железною стеной, – Поток времен тебя снесет волной. Другой воссядет на престол по праву, Он ввергнет в прах тебя, твой трон и славу. Он будет, Фаридуном наречен, Светиться над землей, как небосклон. Еще не появился он, и рано Еще его искать, о царь Ирана! Благочестивой матерью рожден, Как древо, плодоносен будет он, Созрев, упрется в небо головою, Престол добудет мощью боевою Высок и строен, словно кипарис, Он палицу свою опустит вниз, И будешь ты сражен, о царь суровый, Ударом палицы быкоголовой”. Несчастный царь спросил, судьбу кляня: “За что ж возненавидит он меня?” Смельчак сказал: “Коль ты умен, пойми ты, Что все деянья с их причиной слиты Ты жизнь отнимешь у его отца, Возжаждет мести сердце храбреца. Родится также Бирмая, корова, Кормилица владыки молодого. Из-за тебя погибнет и она, Но будет витязем отомщена”. Царь выслушал, не пропустив ни слова, И рухнул вдруг с престола золотого. Сознанье потеряв, он отошел, Беды боясь, покинул он престол. Придя в себя, на мир тоскливо глянув, Воссел он снова на престол Кейанов*. Где явно, где таясь, повел труды: Искал он Фаридуновы следы. Забыл о сне, о пище, о покое, Над ним затмилось небо голубое. Так время шло неспешною стопой. Змееподобный заболел тоской.

* - ... престол Кейванов - легендарная древнеиранская династия Кейанидов (Кей-Кубад, Кей-Кавус, Кей-Хосров

Рассказ о кузнеце Каве

И было так: бесчестный царь Ирана Твердил о Фаридуне постоянно. Под гнетом ужаса он сгорбил стан, Пред Фаридуном страхом обуян. Однажды на престол воссел он в славе, Надел венец в сапфировой оправе. Призвал к себе со всех частей земли Правителей, чтоб царству помогли. Сказал мобедам, “Жаждущие блага, Вы, чьи законы – мудрость и отвага! Есть тайный враг. Опасен он царю: Мудрец поймет, о ком я говорю. Нельзя врагом, что вынул меч из ножен, Пренебрегать, как ни был бы ничтожен. Сильнее нашей мне потребна рать, Мне дивов, пери надобно собрать. Признайте, помощи подав мне руку, Что больше я терпеть не в силах муку. Теперь мне ваша грамота нужна, Что лишь добра я сеял семена, Что правды я поборник непреклонный И чту я справедливости законы”. Боясь царя, пойдя дорогой лжи, Согласье дали важные мужи, И эту грамоту, покорны змею, Они скрепили подписью своею. У врат дворца раздался крик тогда, И требовал он правого суда. К Заххаку претерпевшего пустили, Перед сановниками посадили. Царь вопросил, нахмурив грозный лик: “Кто твой обидчик? Отчего твой крик?” А тот, по голове себя ударив: “Доколе гнев терпеть мне государев? Я – безответный, я – Кава, кузнец. Хочу я правосудья наконец! Ты, царь, хотя ты и подобье змея, Судить обязан честно, власть имея, И если ты вселенной завладел, То почему же горе – наш удел? Передо мною, царь, в долгу давно ты. Чтоб удивился мир, сведем-ка счеты. Быть может, я, услышав твой отчет, Пойму, как до меня дошел черед? Ужели царских змей, тобой наказан, Сыновней кровью я кормить обязан?” Заххака поразили те слона, Что высказал в лицо ему Кава. И тут же кузнецу вернули сына, Желая с ним найти язык единый. Потом услышал он царя приказ, Чтоб грамоту он подписал тотчас. Прочел ее Кава и ужаснулся, К вельможам знатным резко повернулся, Вскричал: “Вы бесу продали сердца, Отторглись вы от разума творца. Вы бесу помогаете покорно, И прямо в ад стремитесь вы упорно. Под грамотой такой не подпишусь: Я никогда царя не устрашусь!"

Вскочив, порвал он грамоту злодея, Швырнул он клочья, гневом пламенея, На площадь с криком вышел из дворца, Спасенный сын сопровождал отца. Вельможи вознесли хвалу владыке: “О миродержец славный и великий, В тот день, когда ты начинаешь бой, Дышать не смеет ветер над тобой, Так почему же – дерзок, смел, – как равный, С тобою говорит Кава бесправный? Он грамоту, связующую нас, Порвал в клочки, нарушив твой приказ!” Ответил царь: “Таиться я не буду, То, что со мной стряслось, подобно чуду. Как только во дворец вступил Кава, Как только раздались его слова – Здесь, на айване*, между им и мною Как бы железо выросло стеною. Не знаю, что мне свыше суждено: Постичь нам тайну мира не дано”. Кава, на площадь выйдя в гневе яром, Был окружен тотчас же всем базаром. Просил он защитить его права, Весь мир к добру и правде звал Кава. Он свой передник, сделанный из кожи, – Нуждается кузнец в такой одеже, – Взметнул, как знамя, на копье стальном, И над базаром пыль пошла столбом. Крича, он шел со знаменем из кожи: “Эй, люди добрые! Эй, слуги божьи! Кто верует, что Фаридун придет? Кто хочет сбросить змея тяжкий гнет? Бегите от него: он – зла основа, Он—Ахриман*, он враг всего живого!” Явил ничтожный кожаный лоскут, За кем враги, за кем друзья идут! Так шел Кава, толпа ему внимала, – Народа собралось тогда немало. Узнал кузнец, где Фаридун живет, – Главу склонив, упорно шел вперед. Пред молодым вождем предстал он смело. Толпа вдали стояла и шумела. Была воздета кожа на копье, – Царь знамением блага счел ее, Украсил стяг парчою, в Руме* тканной, Гербом алмазным ярко осиянной. То знамя поднял он над головой, – Оно казалось полною луной. В цветные ленты кожу разубрал он, И знаменем Кавы ее назвал он. С тех пор обычай у царей пошел: Венец надев и получив престол, Каменьев не жалел царя наследник, Чтоб вновь украсить кожаный передник. Каменьям, лентам не было конца, Стал знаменем передник кузнеца, Он был во мраке светом небосвода, Единственной надеждою народа …

* - ...на айване - в "Шах-наме" тронный зал
* - Ахриман - в зороастрийской религии, в основе которой лежал дуализм, Ахриман - божество тьмы и зла, в противоположность Ахурамазде - божеству добра и света
* - Рум - Византия

(перевод В. Державина)

РУСТАМ И СУХРАБ

Теперь я о Сухрабе и Рустаме Вам расскажу правдивыми устами. Когда палящий вихрь пески взметет И плод незрелый на землю собьет, – Он прав или не прав в своем деянье? Зло иль добро – его именованье? Ты правый суд зовешь, но где же он? Что – беззаконье, если смерть – закон? Что разум твой о тайне смерти знает? Познанья путь завеса преграждает. Стремится мысль к вратам заветным тем… Но дверь не открывалась ни пред кем. Не ведает живущий, что найдет он Там, где покой навеки обретет он. Но здесь – дыханье смертного конца Не отличает старца от юнца.

Здесь место отправленья в путь далекий Влачимых смертью на аркане рока. И это есть закон. Твой вопль и крик К чему, когда закон тебя настиг? Будь юношей, будь старцем седовласым – Со всеми равен ты пред смертным часом. Но если в сердце правды свет горит. Тебя в молчанье мудрость озарит. И если здесь верпа твоя дорога, Нет тайны для тебя в деяньях бога. Счастлив, кто людям доброе несет, Чье имя славой доброй процветет! Здесь расскажу я про отца и сына, Как в битву два вступили исполина. Рассказ о них, омытый влагой глаз, Печалью сердце наполняет в нас.

Нападение Сухраба на Белый Замок

На рубеже Ирана возведен Был замок. “Белым замком” звался он. Хаджир – начальник стражи, славный воин – Был храбр, силен, водить войска достоин. И от Ирана был поставлен там Правителем премудрый Гуждахам. Имел он дочь. И не было ей равной, – Всем хороша, но зла и своенравна. Когда Сухраб пришел, нарушив мир, Его увидел со стены Хаджир. На быстром скакуне – любимце брани – С копьем Хаджир явился на майдане*. Блистая в снаряженье боевом, К войскам Турана* он воззвал, как гром: “У вас найдется ль воин искушенный, В единоборстве конном закаленный? Эй, кто у вас могуч, неустрашим? Пусть выйдет, я хочу сразиться с ним!” Один, другой и третий сбиты были, Перед Хаджиром устоять не в силе. Когда Хаджира увидал в бою, Сухраб решил изведать мощь свою. Он как стрела помчался грозовая, Над полем вихри пыли подымая. И весело Хаджиру крикнул он: “Один ты вышел, гневом распален? На что надеешься? Куда стремишься? Или драконьей пасти не боишься? И кто ты, предстоящий мне в бою, Скажи, чтоб смерть оплакивать твою?” И отвечал ему Хаджир: “Довольно! Сам здесь падешь ты жертвою невольной. Себе я равных в битве не встречал, Лев от меня уходит, как шакал.

Знай – я Хаджир. О юноша незрелый, Я отсеку главу твою от тела И Кей-Кавусу в дар ее пошлю. Я труп твой под копыта повалю”. Сухраб в ответ Хаджиру рассмеялся И за копье свое стальное взялся. И сшиблись, и в поднявшейся пыли Едва друг друга различить могли Как молния, летящая по тучам, Летел Сухраб на скакуне могучем. Хаджир ударил, но огромный щит Сухраба все же не был им пробит. Тут на врага Сухраб занес десницу, Копьем его ударил в поясницу. Упал Хаджир, как будто бы с седла Его внезапно буря сорвала; Упал, как глыба горного обвала Так, что душа его затрепетала. Сошел Сухраб, коленом придавил Хаджиру грудь, кинжал свой обнажил Хаджир, увидя – льву попал он в когти, Молил пощады, опершись на локти. Могучий пощадил его Сухраб, И в плен был взят Хаджир им, словно раб. Связал он побежденного арканом, Велел ему предстать перед Хуманом*. Хуман все видел. Был он потрясен Тем, что Хаджир так быстро побежден. Со стен за поединком наблюдали. И в крепости вопили и рыдали, Что пал с коня и в плен попал Хаджир – Воитель, славой наполнявший мир.

* - Майдан - ристалище
* - Туран - земли севернее Сырдарьи и Аральского моря, которые были заселены тюрками
* - Хуман был послан с целью столкнуть в бою Рустама и Сухраба

Поединок Сухраба с Гурдафарид

Дочь Гуждахамова Гурдафарид, Увидев, что Хаджир бесславно сбит, От горя в исступленье застонала И яростью и гневом запылала. Хоть юной девушкой была она, Как витязя, влекла ее война. Грозна в бою, чужда душою мира, Увидя поражение Хаджира, Она такой вдруг ощутила стыд, Что потемнели лепестки ланит. Воительница медлить не хотела, Кольчугу, налокотники надела И, косы уложивши над челом, Их под булатный спрятала шелом Как грозный всадник, дева красовалась На скакуне; как вихрь, она помчалась, И пыль над степью облаком взвила, И так к войскам Турана воззвала: “Кто в верховом бою у вас искусен? Кто вождь у вас? Смелей выходит пусть он! Пусть доведется испытать киту Моих ударов мощь и быстроту!” Смотри: никто из воинов Турана Не вышел с ней на бой в простор майдана Ее Сухраб увидел издали, Как в облаке, летящую в пыли. Сказал он: “Вот еще онагр* несется!... В петлю мою сейчас он попадется!” Кольчугу он и чинский шлем* надел, Навстречу ей, как ветер, полетел. Гурдафарид свой лук тугой схватила И молнией стрелу в него пустила. Когда стрелу пускала в высоту, Она орла сбивала на лету. Хоть стрелы вихрем с тетивы летели, Они задеть Сухраба не сумели, Их отражал Сухраба щит стальной Позорным он почел подобный бой, Сказал он: "Хватит! Кровь должна пролиться!” И на врага помчался, словно птица. Увидев – жаждой битвы он горит.– Оставила свой лук Гурдафарид И поскакала, по полю петляя, Копьем своим Сухрабу угрожая. Великим гневом возгорел Сухраб, Бой сразу кончить захотел Сухраб. Он мчался, издавая львиный рык, И, как Азаргушасп*, ее настиг, Копьем ударил в стягивавший туго Кушак, разорвалась ее кольчуга, – И словно бы чоуганом – не копьем, Как мяч, ее он вскинул над седлом Гурдафарид рукой в седло вцепилась, Другой рукой за меч свой ухватилась. И разрубила пополам копье, И плотно села на седло свое, И вихрем улетела в туче праха. Ловка была она, не знала страха. Сухраб за нею вслед погнал коня; Он гневом омрачил сиянье дня. Вот он настиг. И за ее спиною Привстал и шлем сорвал с нее рукою. Взметнулись косы, по ветру виясь, От шлема тяжкого освободясь. И понял витязь, полон изумленья, Что с женщиною вышел он в сраженье. Сказал: “Подобных девушек Иран Сегодня шлет на боевой майдан!… Их витязи, когда коней пускают, Над степью пыль до облак подымают. Но коль в Иране девы таковы, То каковы у них мужчины-львы?” Тут он аркан свой черный вслед метнул ей И стан петлею туго захлестнул ей. Сказал ей: “Луноликая, смирись И не пытайся от меня спастись! Хоть много дичи мне ловить случалось, Такая лань впервые мне попалась!” Увидев, что беда ей предстоит, Открыла вдруг лицо Гурдафарид И молвила: “Не надо многих слов, Ты – лев могучий среди храбрецов! Подумай: с той и с этой стороны На бой наш взгляды войск обращены... Теперь с лицом открытым я предстала, И разнотолков, знай, пойдет немало, Что, мол, Сухраб до неба напылил – В единоборство с женщиной вступил.

Копьем тяжелым с девушкою бился Перед мужами – и не устыдился! Я не хочу, чтобы из-за меня Шла о Сухрабе славном болтовня. Мир заключим, чтоб завязать язык их... Ведь мудрость, знаешь сам, удел великих. Теперь мой замок и мои войска – Твои! Как клятва, речь моя крепка. И крепость и сокровища Хаджира – Твои. Зачем нам битва после мира?” Сухраб, на лик прекрасный брося взгляд, В цвету весны увидел райский сад. Ее красой душа его пленилась, И в сердце, как в ларце, печаль укрылась. Ответил он: “Тебя я отпущу, Но помни: я обмана не прощу Не уповай на стены крепостные, Они не выше неба, не стальные. С землей сровняю эти стены я, И нет против меня у вас копья” Гурдафарид вперед – крылатым лётом – Коня послала к крепостным воротам. Сухраб за нею рысью ехал вслед, Он верил, что ему преграды нет. Тут крепости ворота заскрипели И пропустить Гурдафарид успели. И вновь захлопнулись и заперлись. У осажденных слез ручьи лились. В подавленных сердцах кипело горе, Тонуло все в постигшем их позоре. К Гурдафарид, со всею свитой, сам Седобородый вышел Гуждахам, Сказал: “О с благородным сердцем львица, О дочь моя! Тобой Иран гордится! Страдали мы, неравный видя бой, Но не бесславен был поступок твой. Ты выхода искала в честной битве, Но враг силен. Внял бог моей молитве, – В обмане ты спасенье обрела И невредима от врага ушла”. Гурдафарид в ответ лишь засмеялась И на стене высокой показалась. Увидела Сухраба за стеной И молвила: “Что ждешь ты, витязь мой? Иль ожидать напрасно – твой обычай? Увы, навек расстался ты с добычей!” Сказал Сухраб: “О пери, пред тобой Клянусь луной, и солнцем, и судьбой, – Разрушу крепость! Выхода иного Не вижу я. Тебя возьму я снова. Как ты раскаешься в своих словах, Когда в моих окажешься руках! Как сожалеть ты будешь, что сначала Ты не исполнила, что обещала!” Гурдафарид ответила, смеясь: “Я сожалею, о мой юный князь! Неужто, витязь мой, не знал ты ране, Что тюрки брать не могут жен в Иране? Что ж, значит, я тебе не суждена! Но не печалься, то судьбы вина... Но сам ты не из тюркского народа, В тебе видна иранская порода. С такою мощью, с красотой твоей Ты был бы выше всех богатырей. Но ведь когда узнает шах Ирана, Что юный лев повел войска Турана – Подымется Рустам из Сеистана, Не устоишь ты против Тахамтана!* Беда тебе! Из войска твоего В живых он не оставит никого. Мне жаль, что этот стан и эти плечи Поникнут и падут во прахе сечи. Повиновался б лучше ты судьбе, Вернулся бы скорей в Туран к себе. А ты на мощь свою лишь уповаешь, Как глупый бык, бока свои терзаешь!” Сухраб, внимая, от стыда сгорал. Что замок трудно взять, он это знал. Невдалеке от крепости стояло Село и над собой беды не знало. Сухраб пошел и разорил село, По локоть руки окунул во зло. Сказал потом: “Ночь наступает, поздно... Пора нам отдохнуть от сечи грозной. А завтра здесь неслыханная быль Свершится. Мы развеем стены в пыль”. И, повернув коня, погнал безмолвно, Вернулся в стан, печалью смутной полный.

* - онагр - дикий быстроногий осел
* - ... чинский шлем - шлем из Чина (Китая)
* - Азаргушасп - дух огня в зороастрийской религии (огонь - символ добра и света)
* - Тахамтан - (дословно - мощнотелый) - прозвище богатыря Рустама.

Сухраб расспрашивает Хаджира о предводителях Иранского войска

Как только солнце щит свой золотой Приподняло над горною грядой, Сухраб – в величье мощи, в блеске власти Сел на коня-любимца темной масти. Индийским препоясанный мечом, Блистая царским шлемом над челом, С арканом на луке седла крутого. Он выехал – нахмуренный сурово – На некий холм, чтобы издалека Все осмотреть иранские войска. Он привести велел к себе Хаджира, Сказал ему: “Среди явлений мира Стреле не подобает кривизна, Кривая, – в цель не попадет она. Во всем всегда правдивым будь со мною, И милостивым буду я с тобою. Что б ни спросил я – правду говори, Не изворачивайся, не хитри. * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * Хаджир ему сказал: “На все правдиво Отвечу, что ни спросит царь счастливый, Все расскажу я, что известно мне; Душою чужд я лжи и кривизне. Я жил и говорил всегда правдиво, Поверь, что нет во мне и мысли лживой. Душа достойных правдою сильна, Мне ненавистны ложь и кривизна”. Сказал Сухраб: “Средь вражеского стана Ты мне укажешь витязей Ирана, – Богатырей могучих и вельмож – Гударза, Туса, Гива назовешь. Покажешь мне Бахрама и Рустама, Что ни спрошу, – на все ответишь прямо, Но знай – за ложь сурова будет месть. Утратишь все – и голову и честь! Чей там шатер стоит, парчой блистая, Полами холм высокий осеняя? Сто боевых слонов пред ним. Смотри – Синеет бирюзовый трон внутри. Над ним сверкает желтое, как пламя, Серпом луны украшенное знамя. Чья эта ставка, что простерлась вширь Так царственно? Кто этот богатырь? Хаджир ответил: “Это шах великий, Богатырей, слонов и войск владыка”. Спросил Сухраб: “Там, справа, на крыле, Толпится много войска в пыльной мгле, Слоны ревут... Чей это там просторный Средь гущи войск шатер раскинут черный? Палаток белых ряд вокруг него, Слоны и львы стоят вокруг него. Над ним – слоном украшенное знамя, Гонцы блестят расшитыми плащами. На их конях попоны в серебре, Кто отдыхает в черном том шатре?” Хаджир ответил: “Со слоном на стяге, Тус — предводитель войска, муж отваги. Он родич падишаха, духом горд, В бою, как слон, неустрашим и тверд”. * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * Сухраб спросил: “А чей там тешит взор Из шелка изумрудного шатер? Как трон, у входа золотое ложе, Пред ним стоят иранские вельможи. Звезда Кавы* над тем шатром горит. На троне в блеске царственном сидит Могучий витязь. Средь мужей Ирана Ни у кого нет плеч таких и стана. Сидит – а выше на голову он Стоящих, чьей толпой он окружен. Конь перед ним едва ему по плечи, Где ж конь такому витязю для сечи? Я думаю, он на стезе войны Неудержимей яростной волны. Вокруг его шатра стоят слоны Индийские, на бой снаряжены. Я думаю, среди всего Ирана Нет для него копья и нет аркана. На знамени его – дракон и льва Из золота литая голова. Его я слышу голос, словно гром, Кто этот воин? Расскажи о нем!”

И вся душа Сухрабова хотела Услышать: “То Рустам – железнотелый!..” Но иначе судил коварный мир, – Трусливо правду утаил Хаджир. Он думал: “Если все скажу я прямо, Лев этот юный истребит Рустама. Я скрою правду. Может быть, тогда Иран минует страшная беда...” Сказал Хаджир: “Приехал к нам из Чина Посол, предстал к престолу властелина”. “А как зовут его?” – Сухраб спросил, Хаджир в ответ: “Я имя позабыл”. Сухраб, чело нахмуривши сурово: “Как звать его?” – спросил Хаджира снова. Хаджир ответил: “О владыка львов, О покровитель тигров и слонов! Когда предстал он падишаха взору, Я в Белый замок уезжал в ту пору. Посла я видел, имя же его До слуха не достигло моего” Сухрабу сердце сжала скорбь тисками, Хотел он слово слышать о Рустаме. И хоть отец в сиянии венца Сидел пред ним – он не узнал отца. Он жаждал слов: “Рустам перед тобою!” Иное было суждено судьбою. * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * “Ты не правдив со мной, – Сухраб сказал, – Ведь ты Рустама мне не указал. С войсками все иранские владыки Здесь на виду, а где ж Рустам великий? Как может в тайне оставаться тот, Кого Иран защитником зовет? Ведь если шах Ирана скажет слово И тучей встанет воинство Хосрова*, Но даст он знака в бой вступить войскам, Пока не встанет впереди Рустам!” И вновь открыл Хаджир уста ответа: “Рустам могучий здесь, конечно, где-то. Или в Забуле, у себя в горах, Теперь ведь время пировать в садах”. Сказал Сухраб: “А поведет их кто же? Нет, это на Рустама не похоже. Подумай сам: все вышли воевать, А вождь Рустам уехал пировать?” * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * Хаджир ему ответил: “Если сам Захочет боя исполин Рустам, Противоборца ищет он такого, Что ломит палицей хребет слоновый. Ты видел бы, каков он — Тахамтан, – Его драконью шею, плечи, стан. Ты видел бы, как демоны и дивы Бегут, когда идет Рустам счастливый. Он палицей скалу рассыплет в прах, Он на войска один наводит страх. Кто ни искал с Рустамом поединка, Растоптан был могучим, как былинка. А пыль из-под копыт его коня, Как туча, заслоняет солнце дня. Ведь он владеет силой ста могучих, Велик он, как утес, чье темя в тучах. Когда душой он в битве разъярен, Бегут пред ним и тигр, и лев, и слон. Гора не устоит пред ним. Пустыня – У ног его покорная рабыня. От Рума по Китайский океан Прославлен в мире воин Тахамтан О юный шах, я искренен с тобой, – С Рустамом грозным ты не рвись на бой”. * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * Смолк, отвернулся от него угрюмо, И загрустил Сухраб, объятый думой. Хаджир подумал: “Если я скажу Всю правду и Рустама покажу Туранцу юному с могучей выей, Тогда он соберет войска большие. И в бой погонит своего коня – Он навсегда затмит нам солнце дня. Могучий телом, яростный, упрямый – Боюсь, что уничтожит он Рустама”.

* - Звезда Кавы - имеется в виду кожанный фартук кузнеца Кавы, свергшего тирана Заххака
* - Хосров - имя многих древнеиранских царей, стало титулом царей династии Сасанидов

Второй бой Рустама с Сухрабом

Лишь, грифу ночи разорвавши горло, Над миром солнце крылья распростерло, Встал с ложа сна могучий Тахамтан, Надел кольчугу, тигровый кафтан. И, кушаком железным осененный, Сел на коня, как на спину дракона. Сухраб сидел беспечно за столом С красавицами, с музыкой, с вином. Сказал Хуману: “Этот лев Ирана, Что выйдет в бой со мною утром рано, Он равен ростом мне. Как я – силен, В бою, как я, не знает страха он. Так станом, шеей схожи меж собой мы, Как будто в форме вылиты одной мы. Внушил приязнь он сердцу моему. И я вражды не чувствую к нему. Все признаки, что мать мне называла, Я вижу в нем. Душа моя вспылала, – Поистине – он, как Рустам, на вид. Уж не отец ли мой мне предстоит? Томлюсь я тяжкой мукой и не знаю – Не на отца ли руку подымаю? Как буду жить я? Как перед творцом Предстану с черным от греха лицом? Нет, и под страхом смертного конца Не подыму я руку на отца! Иль светлый дух навек во мне затмится, И мир весь от Сухраба отвратится. Злодеем буду в мире наречен, На вечные мученья обречен. Душа в бою становится суровей, Но зло, а не добро в пролитье крови”. И отвечал Хуман: “За жизнь свою Рустама прежде я встречал в бою. Ты слышал ли, как пахлаван Ирана Твердыню сокрушил Мазандерана?* А этот старый муж? Хоть с Рахшем схож* Могучий конь его – не Рахш он все ж”. Весь мир уснул. Свалила всех усталость, Лишь стража на стенах перекликалась. Сухраб-завоеватель той порой Встал с трона, удалился на покой. Когда же солнце встало над землей, Он поднялся от сна на новый бой. Кольчугою стальной облек он плечи, Надел доспехи, взял оружье сечи. Витал он мыслью в поле боевом, И сердце радостью кипело в нем. И прискакал он в степь, щитом сверкая, Своей тяжелой палицей играя. Рустам был там. Как ночь, он мрачен был Сухраб его с улыбкою спросил: “Как отдыхал ты ночью, лев могучий? Что ты угрюм, как сумрачная туча? Скажи мне правду, витязь, каково Теперь желанье сердца твоего? Отбросим прочь мечи свои и стрелы И спешимся, мой ратоборец смелый. Здесь за беседой посидим вдвоем, С лица и сердца смоем хмурь вином. Потом пойдем к иранскому владыке И перед ним дадим обет великий. Кто б на тебя ни вышел – мы на бой Пойдем и вместе победим с тобой. К тебе мое невольно сердце склонно, Кто ты такой, я думаю смущенно, – Из рода славных ты богатырей? О родословной расскажи своей.

Кто ты? – вопрос я многим задавал, Но здесь тебя никто мне не назвал. Но если вышел ты со мной на бой, Ты имя мне теперь свое открой. Не ты ли сын богатыря Дастана, Рустам великий из Забулистана?” “О славы ищущий!— сказал Рустам. – Такие речи не пристали нам. Вчера мы разошлись и дали слово, Что рано утром бой начнем мы снова Зачем напрасно время нам тянуть? Не тщись меня ты лестью обмануть. Ты молод – я зато седоголовый Я опоясался на бой суровый. Так выходи. И будет пусть конец Такой, какой предначертал творец”. * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * И вот бойцы, уже не тратя слов. Сошли с железнотелых скакунов. И пешие – на бой в открытом поле – Сошлись они, полны душевной боли. Как львы, схватились яростно. И вновь По их телам струились пот и кровь. И вот Сухраб, как слон от крови пьяный, Всей мощью рук взялся за Тахамтана. Он за кушак схватил его, рванул, Сказал бы ты, что гору он свернул Как лютый зверь, он на Рустама прянул, И вскинул вверх его, и наземь грянул Свалил он льва среди богатырей И сел на грудь всей тяжестью своей, К земле Рустама грузно придавивши, Как лев, самца-онагра закогтивший. Поверг спиной Рустама в прах земли, И было все лицо его в пыли... И вырвал из ножен кинжал блестящий, И уж занес его рукой разящей. Рустам сказал: “Послушай! Тайна есть, – Ее открыть велят мне долг и честь. О покоритель львов, о тигр Турана, Искусен ты в метании аркана. Искусством ты и силой наделен, Но древний есть у нас один закон. И от него нельзя нам отступиться, Иначе светоч мира омрачится. Вот слушай: “Кто благодаря судьбе Врага повалит на землю в борьбе, То есть такой закон для мужа чести, – Не должен, и во имя правой мести, Его булатом смертным он разить, Хоть и сумел на землю повалить. И только за исход второго боя Венчается он славою героя. И если дважды одолеет он, То может убивать. Таков закон”. Чтобы спастись от смерти неминучей, Прибег к коварству Тахамтан могучий. Хотел он из драконьих лап уйти И голову от гибели спасти. Сухраб свирепый, с богатырским телом Был еще отрок с разумом незрелым. Доверчиво он внял его словам – Он думал, что не может лгать Рустам. Хоть о таком обычае старинном Он не слыхал, поверил он сединам И, по величью сердца своего, Рустама поднял, отпустил его. * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * *

* - Пахлаван - богатырь (здесь Рустам), Мазандеран - область на севере Ирана, где Рустам совершил семь сказочных подвигов
* - Рахш - имя коня Рустама

Смерть Сухраба от руки Рустама

Сойти с коней им время наступило, Беда над головами их парила И в рукопашной вновь они сошись, За пояса всей силою взялись. Сказал бы ты, что волей небосвода Сухраб был связан, – мощный воевода Рустам, стыдом за прошлое горя, За плечи ухватил богатыря, Согнул хребет ему со страшной силой Судьба звезду Сухрабову затмила. Рустам его на землю повалил, Но знал, что удержать не хватит сил. Мгновенно он кинжал свой обнажил И сыну в левый бок его вонзил И, тяжко тот вздохнув, перевернулся, От зла и от добра он отвернулся Сказал: “Я виноват в своей судьбе, Ключ времени я отдал сам тебе А ты – старик согбенный . И не дива, Что ты убил меня так торопливо Еще играют сверстники мои, А я – на ложе смерти здесь – в крови Мать от отца дала мне талисман, Что ей Рустам оставил, Тахамтан. Искал я долго своего отца, – Умру, не увидав его лица Отца мне видеть не дано судьбою. Любовь к нему я унесу с собою. О, жаль, что жизнь так рано прожита, Что не исполнилась моя мечта! А ты, хоть скройся рыбой в глубь морскую, Иль темной тенью спрячься в тьму ночную, Иль поднимись на небо, как звезда, Знай, на земле ты проклят навсегда. Нигде тебе от мести не укрыться, Весть об убийстве по земле промчится. Ведь кто-нибудь, узнав, что я убит, Поедет и Рустаму сообщит, Что страшное случилось злодеянье, И ты за все получишь воздаянье!”

Когда Рустам услышал речь его, Сознанье омрачилось у него. Весь мир померк. Утративши надежду, Он бился оземь, рвал свою одежду. Потом упал – без памяти, без сил. Очнулся и, вопя, в слезах спросил: “Скажи, какой ты носишь знак Рустама? О, пусть покроет вечный мрак Рустама! Пусть истребится он! Я – тот Рустам, Пусть плачет надо мной Дастани Сам”*. Кипела кровь его, ревел, рыдал он, И волосы свои седые рвал он. Когда таким Рустама увидал Сухраб – на миг сознанье потерял. Сказал потом: “Когда ты впрямь отец мой, Что ж злобно так ускорил ты конец мой? “Кто ты?” – я речь с тобою заводил, Но я любви в тебе не пробудил. Теперь иди кольчугу расстегни мне. Отец, на тело светлое взгляни мне. Здесь, у плеча, – печать и талисман, Что матерью моею был мне дан. Когда войной пошел я на Иран И загремел походный барабан, Мать вслед за мной к воротам поспешила И этот талисман твой мне вручила. “Носи, сказала, втайне! Лишь потом Открой его, как встретишься с отцом” Рустам свой знак на сыне увидал И на себе кольчугу разодрал. Сказал: “О сын, моей рукой убитый, О храбрый лев мой, всюду знаменитый!” Увы! – Рустам, стеная, говорил, Рвал волосы и кровь, не слезы, лил. Сказал Сухраб: “Крепись! Пускай ужасна Моя судьба, что слезы лить напрасно? Зачем ты убиваешь сам себя, Что в этом для меня и для тебя? Перевернулась бытия страница, И, верно, было так должно случиться!.. ” * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * *

* - Дастани Сам - Дастан сын Сама

Плач Рустама над Сухрабом

Рустам свои ланиты в кровь терзал, Бил в грудь себя, седые кудри рвал. Он, спешась, прахом темя осыпал, Согнулся, будто вдвое старше стал. Все знатные – в смятенье и в печали – Вокруг него вопили и рыдали: “О юноша, о сын богатыря, Не знавший мира, светлый, как заря! Подобных не рождали времена, Не озаряли солнце и луна”. Сказал Рустам: “О, грозная судьбина! На склоне лет своих убил я сына... Как дома мне предстать с моей бедой Перед отцом, пред матерью седой? Пусть мне они отрубят обе руки! Умру, уйду от нестерпимой муки... Я витязя великого убил. Увы, не знал я, что он сын мне был. Был Нариман и древний муж Нейрам, Был воин Заль, и был могучий Сам; Их слава наполняла круг вселенной. Я сам был воин мира неизменный. Но все мы – все ничтожны перед ним, Перед Сухрабом дорогим моим! Что я отвечу матери его? Как я пошлю ей весть? Через кого? Как объясню, что без вины убил я, Что сам, увы, не ведал, что творил я? Кто из отцов когда-либо свершил Подобное? Свой мир я сокрушил!” И принесли покров золототканый, Покрыли юношу парчой багряной. Мужи Рустама на гору пошли, И сделали табут*, и принесли. Сложили труп на ложе гробовое И понесли, рыдая, с поля боя. Шел впереди несчастный Тахамтан. В смятенье был, вопил забульский стан. Богатыри рыдали пред кострами. С посыпанными прахом головами. Трон золотой взложили на костер. И вновь Рустам над степью вопль простер: “Такого всадника на ратном поле Ни мир, ни звезды не увидят боле! Увы, твой свет и мощь твоя ушли! Увы, твой светлый дух от нас вдали! Увы, покинул ты предел земли, А души наши скорбью изошли!” Он кровь из глаз, не слезы, проливал, И вновь свои одежды разрывал. И сели все богатыри Ирана Вокруг рыдающего Тахамтана.

Утешить словом всяк его хотел, Рустам же мукой страшною горел. Свод гневный сонмы жребиев вращает, Глупца от мудреца не отличает. Всем равно во вселенной смерть грозит, И шаха и раба она разит. * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * И встал Рустам, в поход свой поднял стан, За гробом войско шло в Забулистан. Вельможи перед гробом шли, стеная, Без шлемов, темя прахом посыпая. О тяжком горе услыхал Дастан, И весь навстречу вышел Сеистан. Поехали за дальние заставы, – Встречали поезд горя, а не славы. * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * В разодранной одежде, в горе лютом, Шел Тахамтан пешком перед табутом. Шло войско, развязавши пояса, От воплей их охрипли голоса. Их лица от ударов посинели, Одежд их клочья на плечах висели. Великий стон и плач поднялись тут, Как был поставлен на землю табут. Смертельной мукой Тахамтан томился. Рыдая, перед Залем он склонился. Покров золототканый с гроба снял И так отцу, рыдая, он сказал: “Взгляни, кто предстоит в табуте нам! Ведь это — будто новый всадник Сам!” Настала мука горькая Дастану, Рыдая, жаловался он Йездану: “За что мне послан этот страшный час? Зачем, о дети, пережил я вас? Столь юный витязь пал. Войскам на диво, Он был могуч... Померк венец счастливый. Кто был прекрасней, доблестней его? Кто благородней сердцем? Никого!” И долго о Сухрабе вопрошал он, Каков он был; и кровь с ресниц ронял он. * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * И он воздвиг гробницу из порфира, Чтобы стояла до скончанья мира. Устроил, сердце повергая в мрак, Из дерева алоэ – саркофаг. Забили гроб гвоздями золотыми, Над миром пронеслось Сухраба имя… И много дней над гробом сына там Не ведал утешения Рустам. Но наконец явилась неба милость, Мук безысходных море умирилось. Узнав, что в горе стонет Тахамтан, Весь плакал и скорбел о нем Иран.

* - Табут - погребальные носилки

(перевод С. Липкина)

СИЯВУШ

Судаба влюбляется в Сиявуша

Сидел с отцом царевич молодой Царица Судаба вошла в покой. Она в глаза взглянула Саявушу, И сразу страсть в ее вселилась душу. Отправила к царевичу раба, Сказать велела тайно Судаба: “Свободно приходи ко мне отныне, Я жду тебя на женской половине”. Явился с этой вестью низкий муж. Пришел в негодованье Сиявуш: “Противно мне предательство такое, Нельзя входить мне в женские покои!” Спустилась на дворец ночная мгла, К царю поспешно Судаба пришла, Сказала так: “Владеющий страною, Ты выше всех под солнцем и луною. Твой сын да будет радостью земли, – Нет ни вблизи подобных, ни вдали! Прошу: пришли его в приют наш мирный, К прелестным идолам твоей кумирни. Мы воздадим ему такой почет, Что древо поклоненья расцветет. Он похвалы услышит и приветы, Мы разбросаем в честь его монеты”. Царь молвил: “Хороши твои слова, В тебе любовь ста матерей жива”. Царевича позвал, сказал: “Не в силах Мы скрыть любовь и кровь, что льется в жилах,

Ты создан так, что, глядя на тебя, Все люди тянутся к тебе, любя. Сестер найдешь за пологом запретным, Не Судабу, а мать с лицом приветным! Ступай, затворниц посети приют, И там тебе хваленья воздадут”. Но сын, услышав это повеленье, Смотрел на государя в изумленье. Не испытать ли хочет властелин, Что втайне от него задумал сын? “Царь, – Сиявуш сказал, – тебе я внемлю. Ты мне вручил престол, венец и землю. К ученым, к мудрецам направь мой путь, У них я научусь чему-нибудь. А могут ли на женской половине Пути к познанью указать мужчине?” А царь: “Душа моя тобой горда. Для разума опорой будь всегда! Не надобно таить в уме дурное, Убей печаль и радуйся в покое. Ступай, на дочерей моих взгляни, Быть может, счастье обретут они”. Ответствовал царевич: “Утром рано Пойду, как приказал мне царь Ирана. Вот я теперь стою перед тобой, Готов исполнить твой приказ любой”.

Сиявуш идет на женскую половину в третий раз

Воссев на трон, как только вышел шах, В златом венце, с сережками в ушах, Царевичу прийти велела снова, Поведала ему такое слово: “Тебе подарки сделал царь страны, Парче, венцу, престолу – нет цены! Тебе я в жены дочь отдать согласна... Взгляни, как я в своем венце прекрасна! Так почему не хочешь ты принять Мою любовь, и страсть, и лик, и стать? Семь лет тебя люблю я той любовью, Что на моем лице пылает кровью. Прошу немного сладости твоей: Хотя бы день от младости твоей! Отец тебе подарок дал бесценный, А я тебе вручу венец вселенной!

Но если страсть мою не утолишь, Но если боль мою не исцелишь, Не допущу тебя к державной власти, Я превращу твой светлый день в ненастье! А Сиявуш: “Не быть тому, чтоб в грязь Я окунулся, страсти покорясь. Чтоб я Кавуса обманул и предал, Чтоб низости дорогу я изведал. Жена царя, ты озаряешь всех, Ты не должна такой содеять грех”. Царица с гневом поднялась, обруша, Проклятье, брань и злость на Сиявуша. Сказала: “Сердце пред тобой светло Раскрыла я, а ты задумал зло”.

Судаба обманывает Кавуса

Она разодрала ногтями щеки, Разорвала одежды в час жестокий, И до придворных донеслись мольбы, И жалобы, и вопли Судабы. Ушей царя достигли эти крики, Оставил Кей-Кавус престол владыки, Исполнен дум, покинул он престол, На половину женскую прошел. Сумятицу он во дворце увидел, Кровь, слезы на ее лице увидел. Не знал он, омраченный, что грешна Его каменносердая жена. Царица волосы рвала, рыдая, Вопила перед ним, полунагая: “Твой сын пришел ко мне к исходу дня, В своих обьятьях крепко сжал меня. Сказал: “Пылают плоть моя и разум, Ужель мою любовь убьешь отказом?” Он сбросил мой венец. О царь, гляди: Одежду он сорвал с моей груди!” Властитель погрузился в размышленья, Желал узнать различные сужденья. Он слуг своих, чьи преданны сердца И ум высок, отправил из дворца. Один сидел на троне властелина. Потом позвал к себе жену и сына. Спокойно, мудро начал говорить: “Мой сын, ты должен тайну мне открыть. Всю правду обнажи и покажи мне, О том, что здесь случилось, расскажи мне”

Поведал Сиявуш о Судабе, Всю правду изложил он о себе. “Неправда! – вскрикнула царица гневно, – Лишь я нужна ему, а не царевна! “Мне, – он сказал, – не надобна казна, Мне дочь твоя в супруги не нужна, Лишь ты нужна мне, ты – моя отрада, А без тебя мне ничего не надо!” Я воспротивилась его любви, И вот – он вырвал волосы мои”. Подумал царь: “Что предприму теперь я? К речам обоих нет во мне доверья. Не торопясь, мы к истине придем: Непрочен ум, охваченный огнем”. Искал он средство, чтоб развеять муки, Сперва обнюхал Сиявушу руки, Обнюхал стан, и голову, и грудь, – Ни в чем не мог он сына упрекнуть, А Судаба благоухала пряным Вином, душистым мускусом, шафраном. Был сын от этих запахов далек, И плоть его не охватил порок. Кавус на Судабу взглянул с презреньем, Душа его наполнилась мученьем. Подумал он: “Поднять бы острый меч, На мелкие куски ее рассечь!” Увидел царь, что Сиявуш безгрешен. И мудростью его он был утешен.

Судаба и чародейка прибегают к хитрости

Царица поняла, познав позор, Что муж ее не любит с этих пор. Но гнусного не оставляла дела, Чтоб древо злобы вновь зазеленело. В ее покоях женщина жила, Полна обмана, колдовства и зла. Она была беременна в то время, Уже с трудом свое носила бремя. Царица, с ней в союз вступив сперва, Открылась ей, просила колдовства, Дала ей за согласье много злата, Сказала: “Тайну сохраняй ты свято. Свари ты зелье, выкини скорей, Но только тайны не открой моей. Скажу царю: “Беременна была я, От Ахримана – эта участь злая”. И, Сиявуша в том грехе виня, Скажу царю: “Он соблазнил меня”. Тогда, быть может, своего добьюсь: Возненавидит сына Кей-Кавус”. Ответила колдунья: “Я готова Исполнить каждый твой приказ и слово”. Сварив, вкусила зелья в ту же ночь, И семя Ахримана вышло прочь; Но так как семя было колдовское, То вышло не одно дитя, а двое. Услышал государь и плач и стон, Он задрожал, его покинул сон. Спросил, – предстали слуги пред владыкой, Поведали о горе луноликой. От подозрений стал Кавус угрюм, И долго он молчал, исполнен дум. Так размышлял он: “Будет ли достойно, Чтоб я отнесся к этому спокойно?” Затем решил он: “Пусть ко мне придет Прославленный в науке звездочет”. Нашел в Иране, вызвал просвещенных, Он усадил в своем дворце ученых. Им рассказал властитель о войне В Хамаваране, о своей жене.

Поведал им о выкинутых детях, Просил не разглашать рассказов этих. Пошли, прочли страницы звездных книг, И были астролябии при них. Семь дней мобеды, втайне от царицы, Исследовали звездные таблицы. Затем сказали: “Не ищи вина В той чаше, что отравою полна. Та двойня, – мы раскрыли вероломство, – Не шаха, не жены его потомство”. Они сумели точно указать, Кто близнецов злокозненная мать. * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * Владыке звездочет сказал: “Доколе Терзаться будешь ты от скрытой боли? Тебе любезен сын твой дорогой, Но дорог и души твоей покой. Возьмем другую сторону: царица Заставила тебя в тоске томиться. Мы правду одного из них найдем, Подвергнув испытанию огнем. Услышим небосвода приказанье: Безгрешного минует наказанье”. Жену и сына вызвал царь к себе, Сказал он Сиявушу, Судабе: “Вы оба причинили мне мученье. Узнаю лишь тогда успокоенье, Когда огонь преступника найдет И заклеймит его из рода в род”. Сказала Судаба: “Вот грех великий. Я выкинула двух детей владыке. Я эту правду повторю при всех. Ужели есть на свете больший грех? Ты сына испытай: в грехе виновен, Не хочет он признаться, что греховен”. Владыка задал юноше вопрос: “А ты какое слово мне принес?” Сказал царевич, не потупя взгляда: “Теперь я презираю муки ада. Гора огня? И гору я пройду, А не пройду – к позору я приду!”

Сиявуш проходит сквозь огонь

Двумя горами высились поленья. Где числа мы найдем для их счисленья? Проехал бы с трудом один седок: Так был проход меж ними неширок. Велел Кавус, властитель непоборный, Чтобы дрова облили нефтью черной. Зажгли такое пламя двести слуг, Что полночь в полдень превратилась вдруг. Царевич, возвышаясь надо всеми, К владыке в золотом подъехал шлеме Он прискакал на вороном коне, Пыль от его копыт взвилась к луне. Улыбка на устах, бела одежда, И разум ясен, и светла надежда. Всего себя осыпал камфарой, Как бы готовясь лечь в земле сырой. Казалось, что вступает он, сверкая, Не в пламя жгучее, а в кущи рая! Почтительно к отцу подъехал он, И спешился, и сотворил поклон. Лицо Кавуса от стыда горело. Сказал он слово мягко и несмело. Ответил Сиявуш: “Не сожалей, Что таково круговращенье дней. Меня снедают стыд и подозренье. Когда безгрешен я – найду спасенье, А если грешен я – тогда конец: Не пощадит преступника творец”. Затем, входя в огонь многоязыкий, Взмолился к вездесущему владыке: “Дай мне пройти сквозь языки огня, От злобы шаха защити меня!” О милости прося творца благого, Погнал быстрее вихря вороного.

В толпе людской тогда поднялся крик, Сказал бы ты: весь мир в тоске поник. Мир на царя смотрел, но с думой злою: Уста полны речей, сердца – враждою. Взметались к небу языки огня, Не видно в них ни шлема, ни коня. Вся степь ждала, что витязя увидит, Рыдала: “Скоро ль из огня он выйдет?” И вышел витязь, чья душа чиста. Лицо румяно, радостны уста. Он вышел из огня еще безгрешней, – Был для него огонь, что ветер вешний. Огня прошел он гору невредим, – Все люди радовались вместе с ним. Везде гремели радостные клики, Возликовали малый и великий. Передавалась весть из уст в уста О том, что победила правота. Невинный сын предстал пред очи шаха, На нем – ни пепла, ни огня, ни праха. Сошел с коня могучий царь земли, Все воины его с коней сошли. Приблизился царевич светлоликий. Облобызал он землю пред владыкой. “Ты благороден, юный мой храбрец, Ты чист душой”, – сказал ему отец. Он обнял сына и не скрыл смущенья, За свой проступок попросил прощенья, Прошествовал властитель во дворец И возложил на голову венец. Певцов и кравчих он позвал для пира, Царевича ласкал властитель мира. Три дня сидели, пили без забот, И был открыт в сокровищницы вход.

(перевод В. Державина)

ПОДВИГИ ИСФАНДИАРА

Исфандиар убивает Дракона

Вновь привели на пир Исфандиара В цепях железных злобного Гургсара*. Три чаши царь налить ему велел, Когда же Ахриман повеселел, Спросил Гургсара пахлаван вселенной: “Что завтра ждет меня? Скажи, презренный!” Ответил тот: “О милосердный шах, Пусть ненавистник твой падет во прах! Не устрашась волков и львиной пасти, Ты одолел великие напасти. Но завтра ты предайся божьей власти, Надейся на свою звезду и счастье. Тебя беда такая завтра ждет, Что все былые беды превзойдет. Дракон дорогу дальше охраняет, Он вдохом рыб из моря извлекает. Огонь из пасти извергает он. Скале подобен телом тот дракон. И если ты отступишь, благодетель, Позора в том не будет – бог свидетель. Ведь если путь окружный изберешь, Сам будешь цел и воинов спасешь!” А шах: “Кругом ли, прямо ли пойду я, Тебя в оковах всюду поведу я! Увидишь сам – свирепый твой дракон Моей десницей будет истреблен!” Умелых плотников найти велел он, К себе в шатер их привести велел он. Повозку приказал соорудить, На ней мечи и копья утвердить Сундук железный с крышкою добротной К повозке той приколотили плотно Вот двух коней ретивых привели И в тот возок диковинный впрягли. Сел Руинтан* в сундук, для испытанья, Погнал коней, как по стезе ристанья, И, радостный, он повернул назад, Проверивши премудрый свой снаряд Меж тем померкло небо, ночь настала, Вселенная чернее зинджа* стала, В созвездии Овна взошла луна, Вступил завоеватель в стремена, Повел полки… И утро с небосклона Блеснуло, и поникли тьмы знамена. Броню и шлем Исфандиар надел, Блюсти войска Пшутану повелел. Опять играющих могучегривых В повозку запрягли коней ретивых. Сел царь в сундук, тугие взял бразды, Погнал упряжку, не страшась беды.

Колес тяжелых гром дракон услышал, И ржание, и лязг, и звон услышал. Он поднялся, как черная скала. И от него на солнце тень легла. Кровавый взор горел безумьем гнева, Дым вылетал из огненного зева. И это страх, и это ужас был, Когда он, как пещеру, пасть раскрыл Не дрогнул дух могучий Руинтана, Во всем он положился на Йездана. Визжали кони, бились что есть сил. Дракон коней могучих проглотил. Он проглотил коней с повозкой вместе И с сундуком, скрывавшим мужа чести. И тут мечи дракону в пасть впились, И волны черной крови полились. Мечей из пасти изрыгнуть не мог он, Теряя кровь, жестоко изнемог он. И брюхом пал на землю он без сил. Тут воин крышку сундука открыл, Свод черепа дракону сокрушил он, Мечом на волю выход прорубил он. Мозг раскрошил ему Исфандиар. Вставал от крови ядовитый пар, Взор омрачая и тесня дыханье И пал могучий воин без сознанья. Когда Исфандиар упал во прах, Пшутана охватил смертельный страх. Со стоном, обливаяся слезами, Он поспешил к нему с богатырями. Все к месту боя полетели вскачь, В смятенье подымая вопль и плач. На темя шаха розовую воду Струил Пшутан, взывая к небосводу Исфандиар вздохнул, глаза открыв, Сказал: “Не плачьте! Я здоров и жив”. Но, задохнувшись, рухнул, как убитый, От испарений крови ядовитой! Как пьяный, будто предан забытью, Он встал, шатаясь, и сошел к ручью. В потоке с головы до ног омылся И в чистые одежды облачился. Колени пред Йезданом преклонил, Создателя в слезах благодарил. Он молвил: “Разве я убил дракона? Ты мне помог, мой щит и оборона!” И воинство в восторженном пылу Творцу вселенной вознесло хвалу Но горем омрачился дух Гургсара, Узнав, что спас творец Исфандиара.

* - Гургсар - (дословно - волчеголовый) - туранский богатырь, взятый в плен во время войны Персии с Тураном. По требованию Исфандиара указал путь к крепости Руиндиж, на котором Исфандиар совершил семь подвигов, два из которых приведены здесь
* - Руинтан - прозвище Исфандиара (дословно - меднотелый)
* - чернее зинджа - чернее жителя Зинджа (Занзибар)

Исфандиар убивает Симурга

И преклонился пред лицом творца Носитель славный фарра* и венца. В той чаще он шатер велел разбить И скатерть золотую расстелить. И старшему из стражников суровых Сказал: “Веди заложника в оковах!” Угрюмого, с поникшей головой Гургсара царь увидел пред собой. Вина велел открыть источник красный. Три чаши выпил вновь Гургсар злосчастный. Сказал Исфандиар: “Ну, кознодей, Взгляни, что стало с ведьмою твоей! Ты видишь – голова ее чернеет На дереве? А ведь она умеет, – Ты говорил мне, – светлый день затмить, Пустыню может в море превратить. Скажи: какое завтра чудо встречу, С каким врагом готовиться на сечу?” И встал Гургсар, отдав царю поклон, И отвечал: “Эй, ярый в битве слон! Бой предстоит тебе – былых труднее, Врага ты встретишь всех иных грознее. Увидишь гору в тучах и во мгле И чудо-птицу на крутой скале Симург та птица, а земной молвою Наречена “Летающей горою”. Слона увидит – закогтит слона, Акул берет из волн морских она; Возьмет добычу – унесет за тучи, Что ведьма перед птицею могучей?! По воле всемогущего творца, Есть у Симурга сильных два птенца. Когда они распахивают крылья, Тускнеет солнце, мир лежит в бессилье Опомнись, царь! Помысли о добре! И не стремись к Симургу и горе!” А царь: “Своей стрелой копьеподобной Крыло к крылу пришью у птицы злобной! И завтра утром сам увидишь ты, Как я Симурга сброшу с высоты”. Когда блистающее солнце скрылось И ночь над миром темная сгустилась, Исфандиар, раздумием объят, Велел готовить боевой снаряд, Повел войска в безвестные просторы. А на рассвете показались горы С вершиною заоблачной вдали. И солнце обновило лик земли. И царь Пшутану с войском быть велел, А сам опять в сундук железный сел.

В повозке, ощетиненной мечами, Лихими увлекаемый конями, Вздымая тучу пыли, мчался он Туда, где подымался горный склон. Повозка стала под скалою дикой. Единоборства воин ждал великий. Когда Симург повозку увидал, Карнаи, клики войска услыхал, Он к небу взмыл, как туча грозовая, Громадой крыльев солнце закрывая. Как барс на олененка, скажешь ты, Напал он на повозку с высоты. И грудь Симурга те мечи пронзили, И крови бурные ключи забили. Изранил крылья исполин и стих, Лишились мощи когти лап кривых. Над склоном, от крови его багровым, Птенцы взлетели с клекотом громовым. Кружили с криком горестным, темня Огромными крылами солнце дня. Симург о те мечи себя изжалил, Коней, сундук, повозку кровью залил. Встал Руинтан, сидевший в сундуке, Сверкающий булат в его руке. С мечом на птицу дивную напал он, И изрубил ее, и искромсал он. И, отойдя, простерся на земле Пред богом, что помог в добре и зле. Он говорил: “О вечный, правосудный, Ты дал мне мощь и доблесть в битве трудной! Развеял злые чары на ветру, Стезею правды вел меня к добру!” И вот карнаи медные взревели, Войска с Пшутаном к месту подоспели. Широкий склон горы Симург покрыл Громадой мертвой распростертых крыл. Под перьями земли не видно было. А кровь, струясь, долину обагрила... И – весь в крови – предстал войскам своим Могучий воин, цел и невредим. И восхвалили подвиг Руинтана Вожди, князья и всадники Ирана. Когда Гургсар услышал весть о том, Что мертв Симург, изрубленный мечом, Лицо от ненависти побелело, В груди его отчаянье кипело. На отдых стать велел счастливый шах. Всем войском сели пировать в шатрах. Шелками, солнце утреннего краше, Украсились, подать велели чаши.

* - Фарр - ореол, божественное сияние, осенявшее, по представлениям древних персов, истинных царей

(перевод С. Липкина)

МАЗДАК

Был некий муж по имени Маздак, Разумен, просвещен, исполнен благ. Настойчивый, красноречивый, властный, Сей муж Кубада поучал всечасно. Он был руководителем царя, Он был казнохранителем царя... От засухи не стало в мире пищи, Высокородный голодал и нищий. На небе тучки не было нигде, Забыл Иран о снеге и дожде. Пришли вельможи во дворец Кубада: Земля суха, а людям хлеба надо. Сказал Маздак: “Вас может царь спасти. К надежде он укажет вам пути” А сам пришел к властителю державы И молвил: “Государь великий, правый! Найду ли я ответ своим словам, Когда один вопрос тебе задам?” Ответствовал Кубад: “Скажи мне слово, Высокой чести послужи ты снова”. Сказал Маздак: “Ужаленный змеей, Несчастный собирался в мир иной, А некто был с противоядьем рядом, Но не помог отравленному ядом. Решай же: какова его вина? Мала, ничтожна снадобья цена!” Ответил так властитель государства: “Убийца – тот, кто пожалел лекарство! Пусть родичи его найдут и с ним Придут на площадь: мы его казним”. Когда Маздак ответ царя услышал, Он к людям, жаждущим спасенья, вышел, Сказал им: “Я беседовал с царем, Осведомлен владыка обо всем, Ко мне придите завтра вы с зарею, – Дорогу к справедливости открою”. Ушли, вернулись на заре назад, В отчаянье сердца, умы кипят. Маздак, вельмож увидев утром рано, В покои поспешил царя Ирана И молвил: “Прозорливый государь, Могучий и счастливый государь! Ответив мне, ты мне явил доверье, Как будто отпер запертые двери. Когда ты мне соизволенье дашь, Скажу я слово, о вожатый наш!” А царь: “Скажи, не ведая смущенья, Царю твои полезны поученья”. Сказал Маздак: “О царь, живи вовек! Допустим, что закован человек. Без хлеба, в тяжких муках смерть он примет, А некто в это время хлеб отнимет. Как наказать того, кто отнял хлеб, Кто не хотел, чтоб страждущий окреп. А между тем, – ответь мне, царь верховный, – Умен, богобоязнен был виновный?” Сказал владыка: “Пусть его казнят: Не убивал, но в смерти виноват”. Маздак, склонившись ниц, коснулся праха, Стремительно покинул шахиншаха. Голодным людям отдал он приказ: “К амбарам отправляйтесь вы тотчас, Да будет каждый наделен пшеницей, А спросят плату, – пусть воздаст сторицей”. Он людям и свое добро вручил, Чтоб каждый житель долю получил.

Голодные, и молодой и старый, Тут ринулись, разграбили амбары Царя царей и городских господ: Ведь должен был насытиться народ! Доносчики при виде преступленья Отправились к царю без промедленья: Амбары, мол, разграблены сполна, Лежит, мол, на Маздаке вся вина. Маздаку повелел Кубад явиться, Спросил: “Зачем разграблена пшеница?” А тот: “Пребудь бессмертным, царь царей, И разум речью насыщай своей. Пересказал я толпам слово в слово То, что услышал от царя земного: Змеей ужален, некто заболел, Другой ему лекарство пожалел. Сказал мне о больном властитель царства, Сказал о том, кто пожалел лекарство: “Когда умрет ужаленный змеей И снадобья не даст ему другой, То вправе человек убить злодея: Не спас больного, снадобьем владея”. Лекарство для голодного – еда, А сытым неизвестна в ней нужда. Поймет владыка, что к добру стремится: Без пользы в закромах лежит пшеница. Повсюду голод, входит смерть в дома, Виной – нетронутые закрома”. Не знал Кубад, как выбраться из мрака, Услышал он добро в словах Маздака. Он вопрошал – и получил ответ, В душе Маздака он увидел свет. С того пути, которым шли пророки, Цари, вожди, мобедов круг высокий, Свернул, Маздаку вняв, отважный шах: Узнал он правды блеск в его речах! К Маздаку люди шли со всей державы, Покинув правый путь, избрав неправый. Простому люду говорил Маздак: “Мы все равны – богатый и бедняк. Излишество и роскошь изгоните, Богач, бедняк – единой ткани нити. Да будет справедливым этот свет, Наложим на богатство мы запрет. Да будет уравнен с богатым нищий, – Получит он жену, добро, жилище. Святую веру в помощь я возьму, Свет, вознесенный мной, развеет тьму. А кто моей не загорится верой, Того господь накажет полной мерой”. Сперва пришли к Маздаку бедняки, И стар и млад – его ученики. Излишки одного давал другому, – И удивлялась знать вождю такому. Его ученье принял шах Кубад, Решив, что счастьем будет мир богат. Велел он: “Пусть жрецов Маздак возглавит”. Не знала рать: “Кто ж ныне царством правит?” Стекались нищие к Маздаку в дом, Кто пищу добывал своим трудом. Повсюду ширилось его ученье, С ним не дерзал никто вступить в сраженье. Богатый роздал все, что он сберег, И нищим подавать уже не мог!

(перевод И. Сельвинского)

САТИРА НА СУЛТАНА МАХМУДА

О падишах Махмуд, всевластный и убогий! Коль совести лишен, так устрашись хоть бога! Ведь ты не первый царь. Великие цари Владели до тебя державой исстари, Войсками посильней, казною побогаче, Необойденные и боевой удачей. Короною своей не чванились они, Не для одних пиров светили им огни. Но царь, который власть преобразил в разбой, Отмечен среди всех презреннейшей судьбой! Властитель мелочный, напыщенный и важный, Дивишься ты тому, что говорю отважно? Секирой палача свободу одолев, Ты пса во мне искал. Но пред тобою – дэв! Ужель ты не слыхал о грозах моей речи? Дрожи? Свободный дух с тобою ищет встречи. Я знаю: шептуны злорадно донесли, Что для меня пророк – отверженный Али*, И ты тогда сказал, что песнь моя пропета, И под ноги слону швырнуть велел поэта. Ну, – что же – сознаюсь: я признаю Али Чистейшим из людей аллаховой земли. Хотя б меня сожгли иль посадили на кол – Не только Мухаммад, но и Али мой факел! Но есть еще цари! Не в кладах золотых Хранят они сердца. Греми, мой гневный стих! И пусть узнает мир, что в царствованье труса В Иране жил поэт – Фирдоуси из Туса. О праведных царях творил Фирдоуси Поэму из поэм на языке фарси. Рифмованных стихов создав сто двадцать тысяч, В них облики веков навек сумел я высечь. Я описал броню, доспехи, епанчи, Кинжалы и щиты, и луки, и мечи, И копья, и пращи, и стрелы, и арканы. Долины, города, равнины, океаны... Я описал коней, я описал ослов, Драконов описал, и царственных слонов, Чудовищ описал, что обитают в безднах; Всех демонов земли, всех ангелов небесных! Врагов я описал, друзей я описал. Я описал царей. Князей я описал. Их слава унеслась. Могила их тиха. Но я их воскресил бессмертием стиха. Властитель! Твой удел – безмолвная гробница. Но я тебе помог в грядущее пробиться. Векам я передал твой властный лик вождя. Разрушатся дворцы от ветра и дождя, А я из строф моих воздвиг такое зданье, Что входит, как земля, в господне мирозданье, И вот, благодаря большой моей судьбе, Грядущие века узнают о тебе. Столетия пройдут над царственною книгой. И всякий, прочитав, сочтет ее великой.

Я создал целый мир вот этою рукой. Кто сеял семена поэзии такой? Иной умел строку огранивать красиво, Остротами другой блистал красноречиво, И хоть на этот блеск пошло немало сил – Того, что сделал я, никто не совершил. Я целых тридцать лет работал неустанно И в песне воссоздал величие Ирана – Вот скромный подвиг мой. Но если царь Махмуд Сумел бы оценить тридцатилетний труд, То, не найдя в стране подобия наградам, На трон бы посадил меня с собою рядом. Я целых тридцать лет под солнцем и во тьме Трудился, точно раб, над книгой “Шах-цаме”. (Благословенно будь отныне это иго!) И вот передо мной лежит она – “Царь-книга”. Я думал, что теперь, царем оценена, По доблести своей прославится она... Позор моим летам! От царского обеда В признание того, что “Шах-наме” – победа, Достойная греметь средь боевых побед, От царского стола мне вынесли... шербет*. Так вот она, цена: один стакан шербета! Как это пережить? Как пересилить это? Так стоит ли, скажи, хоть медного гроша Тот жалкий властелин, та мелкая душа? Нет! Как наемника венцом ни озари – Холопом будет он, хоть выскочил в цари. Торговца амброю задев полой халата, Приносим мы домой дыханье аромата, Но если с угольщиком время проведешь – Одну лишь черноту на платье принесешь. Итак, не возлагай на низменных надежды, Чтоб дух не очернить, как очернил одежды. Будь этот царь Махмуд воистину велик, Не отвратил бы он от гения свой лик. Услышав от меня старинное сказанье, Где пиршествует глаз, и слух, и осязанье, До облака бы он вознес мои труды! Не пил бы горечь я из сахарной воды, И в восемьдесят лет на почве изобильной Не чах Фирдоуси, голодный и бессильный. Великие стихи слагал я для того, Чтоб родины своей прославить торжество, Чтоб царь и весь народ шли по путям высоким, Чтобы владыка вдаль глядел орлиным оком, Чтоб высшая была ему доступна страсть, Чтоб вечно помнил он, что благу служит власть! Но если позабыл... И слушать не желает... Тогда пускай в огне душа его пылает: Обидчика поэт сатирой пригвоздит – И будет жить она, покуда мир стоит.

* - Али - последний из четырех халифов, непосредственных приемников Мухаммада, был убит в борьбе за власть, после чего начался раскол в мусульманстве на два лагеря - шиитов и суннитов. Шииты не признают трех первых халифов, чтят только Али и его приемников. Махмуд Газневид был суннитом и в его глазах Фирдауси - шиит являлся еретиком
* - Шербет - сладкий фруктовый напиток